Салабоны

Короче говоря, как говорится, полетели армейские будни. Точнее, «потянулись». Выяснилось, что давешний Лось — младший сержант Лосев — не был моим «замком».  Рота, в которую мы попали состояла из двух взводов, плюс, в той же казарме еще жил отдельный радиотехнический взвод, в который меня и определили. Лось командовал первым взводом роты, а моим замком был старший сержант Щербина  — спокойный, молчаливый черпак, по прозвищу Москвич. Вообще, москвичей в армии не любят, но Леха сумел завоевать к себе уважение, где кулаками — он был боксером еще по гражданке — а где и своими способностями хитрого политического лавирования между «дедушками» и офицерами. Парень он был серьезный и рассудительный, не беспредельничал и не чморился, и свои обязанности командира выполнял так же, как делал вообще все — спокойно, обстоятельно, без надрыва и спешки. Вероятно, дело было в том, что он был старше нас всех — учился в универе с бронью, и в армию загремел аж с четвертого курса, когда его оттуда выперли за какую-то пьянку с мордобоем. Короче говоря, если кто еще не понял, с замком мне повезло. Вообще, в нашем взводе, пацаны — 15 человек — в основном, нормальные подобрались, работа там более-менее серьезная, требует знания радиотехники и вообще наличия головного мозга, так что, всякую шушеру не берут, только студентов с соответствующим профилем. Кроме меня, здесь еще два салабона — «Толстый» и «Тонкий» — нормальные ребята, не чмыри, но и не залупаются из-за ерунды, шуршат, как положено молодым солдатам. В наряды мы не ходим, так что отстой,  типа очки пидарасить,  не практикуется (если не нарвешься сдуру, конечно), а по мелочам там — вроде, порядок в радиомастерской поддерживать или на позиции, или там подшить деду хэбэшку не в службу, а в дружбу — они не залупаются и не кипишат. Нормальные пацаны, короче, тащат службу. Меня, было, тоже запрячь пытались на это — положено, типа, салабонам шуршать, — но расположение ко мне Керима сыграло свою роль. В общем, отстали от меня, так что я сам по себе хожу — на дедов не замахиваюсь, но и с «духами» не шуршу. Что от меня по службе требуется, выполняю — хотя, бывает, если сильно влом, «Толстого» или «Тонкого» попрошу, не в службу, а в дружбу, как говорится. Они, было дело, отбрыкивались, но поняли быстро, что им же лучше, если я припашу к делу, а не тот же Лось подшиву стирать запряжет. Лось — кстати, тот еще беспредельщик. Гоняет духов, по всем «дедовским» понятиям. От подъема до отбоя… который, у салабонов наступает, когда Лосю спать захочется. Да, и «слонам» от него достается, и даже «черпакам» бывает, что прилетит, если настроение плохое. Так что, наши пацаны, реально, стараются в казарму только спать приходить, а то и вообще на позиции заночевать, если дежурный позволит, чтобы пореже с ним встречаться… и вообще с ротными дедушками. Их там шестеро, дедушек — кроме Лося с Керимом, еще Армен, Жиган, Жека Якушев и Махмуд. Вообще, кавказцев в роте больше половины, они держатся шоблой, как водится, и своих в обиду не дают. А наряды-то тащить кому-то надо, так что остальным приходится не сладко — не только духам, но и слонам с черпаками. Дедушек не трогают, правда — Лося с Жиганом себе дороже будет, а Жека… ну с ним особый разговор. Я когда-нибудь, потом расскажу. Тут мне тоже дружба с Керимом помогла, конечно. Он своих азеров держит в кулаке, так что против него даже Лосю переть не с руки — без поддержки Керима ему с этим зоопарком не справиться. Ну и еще, вокальные способности помогают. Я тут, навроде рок-звезды, ни одна крутая пьянка без меня не обходится. По принципу «в тапера не стрелять, он играет, как может». Один раз, правда, Махмуд попытался залупиться, типа, а чего это за дух бурый, почему не шуршит. Поднял меня ночью, «иди портянка стирай!»… Ну, думаю, тут-то мне пиздец и пришел. Он же чурка, только с гор спустился, по русски, кроме «еб твою мать» ничего толком не знает, какая с ним, нах, дипломатия? Тут только буром переть. Короче, врезал ему с маху ногой по яйцам, а когда он согнулся и присел, дал еще сверху табуреткой по темечку, для верности. Он замычал, как буйвол и на пол повалился, а я еще эту портянку его подобрал, и запихал ему в рот. Чтобы никаких сомнений уже не оставить в моей отвязанности. А потом еще нагнулся к самому его скривленному от боли небритому рябому лицу, сильно сжал кулаком яйца,  и прошипел сквозь зубы, специально брызгаясь слюной: «маму свою припахивай тебе портянки стирать, понял сука? В следующий раз, яйца оторву к ебеням». Тут бы, мне, конечно, и конец — братья-кавказцы уже послазили с кроватей и подтягивались на выручку собрату… да и он сам, оклемавшись, конечно, просто размазал бы меня по стене, при его размерах и без фактора внезапности, с которым мне повезло в первый раз. Но я очень рассчитывал здесь на Керима, и он, слава богу, не подвел: — Ай маладэц! Это я панымаю, дыпломатия! — он подошел вразвалочку к моему лежащему противнику, легонько толкнул его ногой и сказал что-то по-азебайджански. Тот отозвался какой-то заунывной тарабарщиной, перемежающейся интернациональными вставками вроде «маму его ебал». Керим только усмехнулся, хлопнул меня по плечу и сказал: «Иди спат, дыпламат». Потом, позже, когда все успокоились, подошел к моей койке и сказал шепотом: — Нэ бойся, братан. Больше никто тебя трогат нэ будэт. — Да я и не боюсь! — ответил я тоже шепотом. — Вот еще! Я же ему сказал, яйца оторву, если сунется еще раз. Керим снова усмехнулся одобрительно и пошел к своей койке. С тех пор, и правда, никому из дедушек залупаться на меня в голову не приходило. Короче говоря, устроился я неплохо. С офицерами — их у нас во взводе, чуть ли не больше, чем солдат, такая специфика — тоже поладил «на раз». Даром, что ли «дипломат». Пристроился в мастерской на непыльную работу схемы паять, а иногда на позиции дежурить, слушать американских шпионов (они, оказывается, существуют, я слышал их голоса!).

***

А вот Костику, конечно, приходилось не сладко. Их вообще там, в роте, кошмарили по-черному, кроме дедушек, я уже говорил — наряды через день, столовая на них, подсобка (это такое красивое название придумали для свинарника), да плюс, кто не в наряде, тот в арсенале на подхвате снаряды таскать — ящички по 100кг, уронишь — прощай пальцы.  Ну, и дедушки и черпаки азиатские в казарме — тоже не сахар. Костика первым делом припахали на кухню, котлы чистить, потом на свинарник перевели. Хэбэшку свою он проебал во вторую же ночь. Проснулся утром, а табуретке, вместо его потрепанной одежки лежит какая-то вообще зачуханная ветошь, вонючая и грязная. Ну, при его работе, его хэбэшка тоже в такое превратилась бы, через неделю, так что, без разницы, он свои старые шмотки и искать не стал (а и нашел бы — что сделаешь?), просто рукой махнул. Ходил он в этом тряпье, чумазый, как чушка, за что постоянно огребал дополнительные люли, то от офицеров, то от Лося. Ему бы постираться пойти, хоть как-то привести себя в порядок, но, во-первых, где время взять, а во-вторых, все равно назавтра в таком же виде будешь. И кликуху он себе заработал соответствующую — чушок. Азеры чушками свиней зовут, так что, и по месту работы ему подошло. Приходил он с работы из своего свинарника уже затемно, получал для порядка люлей от Лося, а после ужина начинал шуршать, исполняя пожелания дедушек — кому подшить, кому постирать. Черпаки и слоны тоже не отставали, видя такую безотказность, так что до кровати он добирался уже после полуночи, это если никому из дедушек не пришло в голову поразвлечься и запустить «мотоциклиста» или «летчика», или дневальным помогать на очки не поставили. Разговаривать мне с ним почти совсем не приходилось, хотя койки наши были рядом. Он вскакивал до подъема и убегал шуршать, когда я еще спал, а вечером, если я не ложился со всеми, то, бывало, сидел в каптерке с пацанами, за чаем. Иногда Костик появлялся неслышной тенью, вызванный кем-то из дедушек забрать хэбэ на подшиву или там сигарету родить. Встречая его случайно на улице или в казарме, я отворачивался и делал вид, что не замечаю его: к светским разговорам все это располагало мало. Иногда, правда, он сам подходил, озираясь, не видит ли кто и, пряча глаза, тихо спрашивал, что-нибудь вроде: — Андрей, у тебя закурить есть? — Ты же не куришь? — Удивился я поначалу. Он тяжело вздохнул и объяснил еще тише: — Да… Махмуд рожать послал, а мне некого больше спросить. Один раз я предложил ему взять несколько, на будущее, но он отказался: — Все равно, украдут. У меня в тумбочке у всего ноги вырастают. А если заныкать где, все равно найдут, и еще отпиздят за то что спрятал. Я лучше у тебя иногда спрашивать буду, можно? — Можно, — согласился я, вздохнув. После того случая, он еще несколько раз ко мне подходил, просил поделиться то сигаретой, то чистой подшивой на хэбэшку (тоже не для себя, очевидно), то еще чем-то в таком роде. Я обычно давал — чего жмотничать-то? — если у меня было, но иногда приходилось отказать, и он, понуро опустив голову брел обратно ни с чем, предвкушая очередной разговор с дедушкой. Не знаю, что он делал, когда меня не было в расположении… Наверное, у него и другие пути были рожать нужные дедам вещи, кроме меня. Другие же духи обходились как-то. Бывало, проснувшись ночью, я слышал тихие всхлипы, доносившиеся из его кровати, но тоже делал вид, что не слышу. Он изо всех сил старался не делать шума, понимая, что, если разбудит кого-то из пацанов, мало не покажется, но иногда, похоже не сдерживался, срывался, и тогда снизу ему прилетал поджопник от спящего под ним рядового Мамедова. Если Мамедов был особенно зол, он поднимался стаскивал Костика с кровати и волок в сушилку, откуда потом некоторое время слышались глухие удары и жалобные вскрики. Утром, пока все умывались, он метался по казарме, заправляя дедушкины кровати. Важно было успеть, пока дедушки не вернулись, не то огребешь люлей. Черпаки со слонами и даже кое-кто из салабонов нашего призыва, видя такое дело, тоже подключились, так что часто неумытому Костику приходилось пропускать и завтрак, чтобы до утреннего развода справиться со всей работой в казарме.

***

Однажды, я уже собирался спать после отбоя, когда за мной прибежал дневальный Мухин, и сказал, что Керим ждет меня в каптерке. — Слышь, дыпламат, ты где этого часы девал, а? — Керим кивнул на Костика, уныло стоявшего со шваброй у стеллажа. — Часы? — удивился я. — Какие еще часы? — и тут, перехватив умоляющий взгляд Костика, сообразил что к чему. Видимо, Керим пытался у него часы отжать, в которых он еще с гражданки приехал, а он ляпнул, что отдал их мне… Самым странным в этом было то, что он их, судя по всему, до сих пор еще не проебал. — А-аа, часы… — «вспомнил» я. — Да, я это… загнал их вохре за двацарик, жрать хотелось нехило, а деньги на чепок кончились («чепок» — это у нас так чайная называлась — что-то среднее между кафе и магазином, где голодные салабоны, вроде меня, если были при деньгах, отоваривались хавчиком взамен столовской тошниловки). — Ты извини, не уберег, — добавил я, повернувшись к Костику, ему бы сейчас по сценарию возмутиться («как загнал?! я же тебе доверил, а ты…»), но он, конечно не решится права качать при Кериме. — Потом сочтемся, как-нибудь. — Он только кивнул и опустил глаза. — Ай жалко! — расстроился Керим.  — Я помню был хороший часы, продэшэвил ты, дыпламат. Мнэ за них пятдэсят предлагали. Зачэм продавал, хочешь кушать — приди спроси, у мэня что-то всэгда есть. — Да ладно, — ответил я, — всех денег не заработаешь. Дождавшись, когда Костик закончит шуршать и уляжется в койку, я сказал ему шепотом: — Давай сюда часы. — Почему? — спросил он. — Костя, ты же сам мне жаловался, как у тебя по всем нычкам шмонают. Ты понимаешь, что будет, если теперь их кто-то найдет у тебя случайно? — Никто не найдет, — прошептал он уверенно. — Я их на свинарнике… в навоз закопал.

***

В другой раз, вернувшись с работы, я шел мимо каптерки, и услышал за дверью злобные голоса Керима и Лося, перемежаемые ударами и звуками падения, и жалобный плач. Я постоял перед дверью в нерешительности, глубоко вздохнул и, постучавшись, вошел внутрь. Костик стоял на коленях перед Лосем и жалобно ныл: — Ну не надо, пожалуйста! Извините меня, я не хотел! Я не бу-у-ду… Голос его постоянно прерывался всхлипами и какими-то поскуливаниями. — О, дыпломат! — обрадовался Керим. — Захады. Слыхал че это чмо пишет? Он взял со стола смятый листок и стал читать: — Послэ работы заставляют стирать им бельо! В столовой нэ дают есть, деды забирают. Ем со свиньями как свинья! — Это личное письмо! — выкрикнул Костик со слезами в голосе и тут же, пискнув, умолк, получив от Лося увесистую затрещину. — В личном письме порочит товарищей по службе и советскую армию! — продекламировал Лось голосом замполита, и пнул Костика сапогом в  грудь. Тот завалился на спину. — Встать! — рявкнул Лось, и замахнулся ногой. Костик поспешно закопошился на полу, пытаясь подняться на ноги. — Смирно! Костик вскочил и вытянулся и тут же получил удар в грудь, от которого отлетел к стене и, врезавшись в нее спиной, рыдая, сполз на пол. — Прикинь, дыпламат! Письмо пишет, на дэрэвню дэдушке. Забери меня отсюда типа, все дэла. — Вам-то что? — спросил я тихо. — Пишет и пишет. Какая разница? — Один ебет, другой дразнится! — огрызнулся Лось. — Он пишет, а потом его мамашка к прокурору бежит. — Лех, ты мифуешь, — предположил я миролюбиво и на всякий случай отступил на шаг назад. — У прокурора знаешь сколько писем таких? Ты телек смотришь вообще? Это щас главная тема. Сколько таких чмырей на дембель ушло отсюда, или на комиссию, еще хуже? И где твой прокурор? Думаешь, они там, на гражданке все молчат, как партизаны? Рассказывают о геройских подвигах сержанта Лосева? Вон, Жека на дембель пойдет через полгода, ты думаешь, чтО он там расскажет, о том, почему у него глаз косит и дергается? Если бы все было так, как ты думаешь, то здесь бы давно уже пересажали всех. Да и сажать не надо. Просто, обнесли бы часть колючей проволокой и переименовали в исправительное учреждение. Лось с Керимом озадаченно молчали. Костик в углу затих и сел на полу, пытаясь воспользоваться передышкой, чтобы отдышаться. — Ты что хочешь сказать? — спросил, наконец, Керим. — Да знаешь ты, что я хочу сказать. Всем пофиг. Я хочу сказать, что вы с Лосем погорячились. Или, сказать по-другому, хуйней страдаете. Вместо того, чтобы пойти, как нормальные пацаны, дунуть дури и оттопыриться, тратите время, на то, чтобы пиздить лоха за то, что он мамке письмо написал. — А что, дурь есть? — оживился Лосев. — А то… Дурью меня снабжали местные вохровцы, охранявшие территорию нашей радиостанции. Я менял на нее серебряную проволоку и конденсаторы с платиновыми сердечниками. — А чего ж молчишь? Давай скорее. — Я не молчу, — пожал я плечами. — Держи, — я достал из кармана три косяка и протянул два из них пацанам. — Съебался, — велел Лось Костику. — Возьми хэбэшку подшить. И дневального на атас поставь. Тот не заставил себя долго упрашивать, вскочил с пола, сгреб висевшую на стуле куртку Лося и скрылся за дверью.

***

Однажды ночью, под утро, я пошел в туалет, и увидел там Костика  усердно трущего умывальник какой-то тряпкой. Он стоял ко мне спиной, но не узнать его в его трусах до колен, и майке, висевшей на плечах, как мешок, в котором специально проделали дыры для рук и головы, было невозможно. — Костик, ты чего тут делаешь? — спросил я. В наряды его не ставили обычно, потому что тогда надо было бы кого-то другого на свинарник посылать. Так что, два ротных салабона — Мухин и Корнеев — тянули эту службу попеременно. Он обернулся, и я увидел, что он беззвучно плачет. Лицо было мокрым от слез, рот с плотно сжатыми, дрожащими губами растягивался в странной гримаске, как будто, он пытается улыбнуться. — Ну чего ты опять? — я вздохнул и подошел ближе. — Что случилось? Я положил руку ему на плечо, и он, как будто, только этого и ждал, прижался ко мне, уткнулся лицом в грудь и разрыдался. Я растерянно постоял так пару секунд, потом слегка обнял рукой его трясущиеся плечи. Если кто-то сюда зайдет сейчас, мне пиздец. Он плотнее прижался ко мне, так, что я чувствовал как ходят ходуном его тонкие ребрышки. От него шел слабый, но настойчивый запах навоза. Мы еще ни разу не были в бане с тех пор, как приехали в часть, а мыться в умывальнике Лось духам не разрешал — западло. А Костику, с его жизнью, я уже говорил, даже просто умыться утром редко когда удавалось. — Ну чего ты? — повторил я. — Успокойся, — и погладил его по бритой голове с начавшим уже отрастать мягким ежиком. Обнимая его хрупкое туловище, съеженное и вздрагивающее в моих руках, я внезапно почувствовал возбуждение. Член в трусах напрягся и начал увеличиваться в размерах, так что я невольно пожалел о том, что воспользовался давешним предложением Керима оставить себе свои брифы вместо того, чтобы ходить, как все, в армейских боксерах. В брифах было тесно… и я опасался, что, если так пойдет дальше, то скоро станет еще и липко. А это ведь была моя единственная пара. Я положил обе руки на плечи Костика и, отстранил его от себя, заглянул в мокрые глаза и сказал твердо: — Давай, успокаивайся. Расскажи, чего ревешь. — Я… я… — пытался выговорить он, но никак не успевал вставить больше одного слова между всхлипами. — Кость, успокойся, — повторил я. — Смотри на меня. Давай вместе. Глубокий вдох… — я вдохнул демонстративно и задержал дыхание на несколько секунд, потом сказал, выдыхая: — и выдох. Давай, еще раз. Он послушно выполнял все инструкции, постепенно успокаиваясь. Когда рыдания, наконец, перестали его душить, он,  выговорил охрипшим голосом: — Извини, Андрей, я… Просто, я не могу больше. Я вчера два часа спал. А сегодня… Уже полпятого, а я еще не ложился. И еще туалет мыть. У меня сил нет больше. Я вчера на ходу уснул, и чуть в загон к свиньям не упал. Они бы меня там съели… Это последнее замечание, видно, расстроило его, из глаз снова потекли слезы, рот скривился и он замолчал… — Ну хватит, хватит… — я сжал его тонкое плечо, опасаясь, что он сейчас снова разревется. — Скажи лучше, почему ты тут шуршишь, ты же не в наряде. — Мухин… — он всхлипнул, — припахал. — Мухин? Костя, ты что, совсем охренел, что ли? — я так возмутился, что отпихнул его от себя, он сделал шаг назад, чтобы удержаться на ногах и испуганно смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых все еще стояли слезы. — Он же наш призыв! Такой же салабон, как и ты. Зачем ты позволяешь ему себя припахивать? Ты что??? Мухин — это был тот чмошный салабон, что стоял в наряде, когда мы приехали в часть. Я его еще за шваброй посылал тогда. — А что я сделаю? — ответил он безнадежным голосом. И добавил, как будто оправдываясь:  — Он сказал, что Лось велел. — Сказал он… — буркнул я. — Ну-ка, позови его сюда, сейчас я ему тоже «скажу». — Адрей, не надо, — пробормотал Костик. — Он на меня потом окрысится, еще хуже будет. — Он обычное гнилое чмо, — объяснил я медленно и внятно. — Если он посмеет борзеть, то хуже будет не тебе, а ему. Давай, позови его сюда, я ему это сейчас популярно объясню. Костик послушался и повернулся к выходу, но я остановил его: — Стой! — он обернулся. Глаза немного подсохли, но слезы блестели на ресницах и щеках, и под носом тоже было мокро. — Умойся сначала. Куда ты такой зареваный пошел? Он пошел к умывальнику и стал плескать ладошкой себе на лицо. — Бля, Костик, кто так умывается? — А че? — удивился он. — Ниче, бля. Что ты брызгаешь на морду, как будто боишься, что она растает от воды? Во-первых, мыло возьми, намыль руки, хотя бы. Теперь сделай обе руки «лодочкой», — я показал как, — набери воду и вылей на морду, и три ее руками, блин. Ты что, в натуре, умываться не умеешь??? Он пожал плечами и молча стал выполнять инструкции. — Вытрись майкой — подсказал я, когда процедура была закончена. Он утерся подолом. Мне показалось, что после умывания его мордашка стала светлее, чем была до этого. Видимо, то, что я принимал за загар, было просто грязью, скопившейся за несколько дней. — Ну вот, другой человек стал! Самому приятно, небось? Давай, иди зови сюда Муху. — А если он не пойдет? — спросил Костик опасливо. — Если не пойдет, скажи, что, если я за ним приду, то ему уже никуда ходить не понадобится, — посоветовал я загадочно. и объяснил:  — В смысле, мало не покажется. Костик пошел к выходу, а я уселся на подоконник и стал ждать. Пользуясь случаем, я залез в трусы, и получше упаковал там набухший член, чтобы не так бросался в глаза. — Чего, Андрюх, звал? — появился в дверях Мухин в своей засаленной хэбэшке, туго перетянутой ремнем. — Леня, ты обурел вконец? — я сразу перешел к делу. — Свой же призыв припахиваешь? — А чего? — не понял он. — Чушок  по жизни шуршит, ему положено. — Положено ему? А тебе что положено, а, Муха? — я начал заводиться. Мухин был повыше и покрупнее меня, но я не сомневался, что при необходимости легко справлюсь с ним, в таких делах размеры не главное, главное — это напор. Да, скорее всего, ему и в голову не придет пытаться дать мне ответку. — Ты что, служил дохуя, или чего? С чего такой бурый стал? Может, и меня припашешь тогда, а? Мне тоже, типа, положено. Давай, попробуй! Я соскочил с подоконника и пошел на Мухина, расставив руки в стороны. Он попятился. — Андрюх, ну ты чего? — забормотал он в панике. — Ну, его же все припахивают, ну… че, я-то? — Все припахивают, а ты не будешь, — отрезал я. — Понял? — Понял, — закивал он. — А … почему? — Потому! Я тебе службу объяснять не нанимался. Если сам не въезжаешь, просто делай, что тебе говорят, понял? — Я сделал резкий шаг вперед, он снова попятился и уперся жопой в умывальник. — Понял, понял! — повторил он. Лицо его стало совсем бледным он страха. — Хорошо, что понял. Давай тогда, за работу. До подъема час остался. — Андрюх, а на тумбочке кто стоять будет? Я поднял бровь: — Это меня ебет ты думаешь? Хочешь, пойду Лося разбужу спрошу? Вон он, в канцелярии массу давит. — Не… не надо Лося. Я… сам. — Ну классно, Муха! — я сильно хлопнул его по плечу, так что он слегка присел от удара. — Рад, что мы с тобой друг-друга поняли. Ты это… зла не держи, ладно? Если надо че, обращайся, помогу. Только не мифуй больше. Бурость свою придержи пока, бурого духа никто не любит. Я оставил Муху шуршать в туалете и пошел в казарму. Там возле тумбочки болтался Костик в своем исподнем. — Ты чего тут торчишь? — спросил я, подходя. — Иди ложись, поспишь еще до подъема. — Тумбочка же? — спросил он испуганно. — Если дежурный придет… — Иди, иди, это не твоя забота. Если что, скажешь, я отпустил. Он благодарно взглянул на меня, открыл рот, чтобы что-то сказать — «спасибо», наверное? — передумал, и молча пошел в спальню. Я пошел следом, взял свою одежду у кровати, оделся и вернулся к тумбочке. Час до подъема — все равно, не усну же. Лучше на работе посажу Тонкого с Тонким платы разбирать, а сам покемарю часика три или шесть. Потому что, если дежурный явится, а тумбочка пустая, Лося так вздрючат, что нам всем потом мало не покажется, включая меня. Муха с Костиком, конечно огребут по полной, но и меня за мою самодеятельность по головке не погладят… Заодно, хоть, книжку почитаю. Я привез с собой «Маятник Фуко», который до сих пор, с приезда, не нашел времени даже открыть. Усевшись возле тумбочки, я закрыл глаза и, представляя себе зареванную мордашку Костика, прижимающегося к моей груди, засунул руку в штаны и стал мять там сразу распухший член. Почитать я в ту ночь так и не собрался.