Салабоны

На следующий день я сидел в курилке с пацанами, когда увидел, что где-то неподалеку ошивается тенью Костик, и бросает издалека умоляющие взгляды в мою стророну. Подойти к курилке, чтобы меня позвать он не решался: попадешься на глаза кому-то из пацанов — обязательно припашут. Я только что разговаривал с ним, он перехватил меня по дороге из столовой и стрельнул сигарету для Махмуда. Интересно, что ему опять нужно. Я вздохнул, сказал пацанам, что есть одно дело, сейчас, мол вернусь, вышел из курилки, завернул за угол, где меня было не видно и стал ждать. Костик появился почти сразу, со своим обычным просительным выражением на лице. — Андрей, а можно еще одну сигарету? — Я ж тебе только что давал! — Да… — он вздохнул и признался грустно: — я ее проебал. — Как так? — мне было не понятно, как можно проебать сигарету, которую ты несешь, плотно сжимая в кулачке на расстояние в сто метров. Для этого какие-то особые умения нужны. — Ну… — он мялся и запинался, и выглядел совсем несчастным. — Понимаешь… Короче, я на азера напоролся из стройроты по дороге, он отобрал. Еще не хватало! Мне что теперь, еще и стройроту своими сигаретами обеспечивать? Так дело не пойдет. — Костя, ну ты че, вообще охренел, что ли? Зачем ты ему отдал? Ты понимаешь, что ты должен своему дедушке отнести был, а не каких-то незнакомых азеров обеспечивать? Он вздохнул и молча опустил голову. Ну да, так подумать, что я на него наехал? Какого ответа тут можно ожидать? — Знаешь что, пойдем-ка, найдем того азера, — решил я. — Я хочу с ним поговорить. — Андрей,  не надо, а? — попросил он умоляющим голосом. — Мне и так Махмуд вломит за то, что рожал долго. — Костик, ты охренел, бля? — рассердился я. — Какое еще «не надо»? Я что нанялся здесь всю часть куревом обеспечивать? Давай, пошли! — Я подтолкнул его в спину в направлении казармы стройроты, и он послушно поплелся. — Вот он, — выдавил Костик, показывая на мелкого азера, ошивающегося в курилке, и замедлил шаг, пытаясь отстать от меня и сделать вид, что он здесь вообще ни при чем. — Э, азер! — крикнул я в сторону курилки. — Сюда иди, разговор есть. — Тэбэ надо, сам иди, да? — огрызнулся тот. Я оглядел его издали, прикидывая, какой тон избрать для разговора. Он был одет чисто и опрятно, крючок расстегнут, ремень не затянут, но без особого выебона — явно, не дедушка и не дух, должно быть, черпак или, может, обуревший слон.  Подойдя ближе, я миролюбиво спросил: — Ты чего нашего духа обидел? Своих мало, что ли? — Какого еще духа? — не понял он, и добавил, увидев Костика, который терся неподалеку, делая вид, что рассматривает что-то в кустах: — а, Чушка, что ли? Я нэ обидэл, просто закурить взял, да? — Это моя сигарета, — объяснил я. — Он ее дедушке нес, а ты отжал. Нехорошо. — Ээ, чэго нэхорошо, — отмахнулся азер. — Пусть другой родит дэдушке. Или ты роди. Это мэня нэ ебет. — Азер, не бурей, — посоветовал я. — Я тебе не дух, чтобы сигареты рожать. Иди своих духов припахивай, чтобы они тебе рожали, а наших не трожь, понял? Сигарету будешь должен мне, чтобы до ужина вернул. — Я твой мама ебал, — ответил он, подходя ко мне вплотную. — Чушку своему говори, чтобы не бурел. Ты кто такой здесь вообще? Служил дохуя? Я, похоже, недооценил бурость этого кадра. Он был довольно хлипкого сложения, ненамного крупнее Костика, и ниже меня на полголовы. Такие редко лезут на рожон, когда поблизости нет «земляков», готовых при необходимости вступиться. Пока я раздумывал, продолжать ли мне попытки «дипломатии» или просто дать ему кулаком по носу и закончить на этом, азер, стоявший уже меньше, чем в шаге от меня, неожиданным движением головы сильно ударил меня лбом в лицо, попав прямо в верхние зубы, благо, это был как раз уровень, до которого он мне доставал своим лбом. От неожиданности и боли, я на секунду потерял ориентацию и отступил на шаг назад. Рот наполнился соленой горячей кровью, хлынувшей из разбитой губы. Я сплюнул на землю красной слюной и тут же почувствовал языком острый край обломка правого резца. Этот гаденыш сломал мне зуб! Мне было ужасно жалко зуба. Лучше уж руку сломать, или там, ногу, которая срастется и будет как новая, а зуб — это навсегда. Буду теперь по жизни с фиксой ходить, как вся эта гопота — у них это особым шиком считается, спиливают здоровые зубы и коронки делают, чтобы показать свою крутость, а мне такое нафига? — Ах ты гаденыш черножопый! На меня накатила волна ярости. Перед глазами поплыла красная пелена, и я, не помня себя, бросился на азера, двумя сильными ударами в голову сбил его с ног и начал пинать ногами, стараясь попасть в живот, почки, голову. Пацан, не ожидавший такого напора, даже не пытался подняться, он скорчился на земле, обхватив голову руками и прикрывая коленями грудь и живот. Я продолжал пинать поочередно то одной ногой, то другой, не обращая внимания на его жалобные вскрики так, что его тщедушное тело подлетало над землей от каждого удара и падало обратно, чтобы тут же получить следующий. Сзади кто-то попытался схватить меня за плечи, но я с разворота вмазал кулаком наугад, попав во что-то мягкое, и продолжал упоенно пинать парнишку, который, кажется потерял сознание — вскрики прекратились, и тело его, расслабившись, совсем уже безвольно подлетало вверх и мешком падало вниз при каждом моем ударе. Руки его, как плети, безвольно упали, и я с новой силой принялся пинать открывшуюся голову, стараясь почаще попадать в лицо и горло. Брызги крови летели во все стороны, носки и каблуки сапогов стали красными. Кто-то снова ухватился за меня сзади и принялся оттаскивать, я ткнул локтем куда-то назад, не попал, повернулся, собираясь нанести удар кулаком… и в этот момент что-то обрушилось на мою голову с такой силой, что она загудела, как пустой котел, в глазах стало темно, и я рухнул навзничь и отключился.

***

— Э, дыпламат, давай просыпайся — донесся до меня голос Керима, и я с трудом поднял тяжелые веки. Голова все еще гудела и раскалывалась от боли. Я осторожно потрогал языком остаток зуба. Острый обломок царапал язык, губа, кажется, здорово распухла, но почти не болела, по крайней мере, по сравнению с головой. Зрение возвращалось медленно, все было каким-то нерезким, как будто под водой. Я лежал на кровати, в углу, у окна в небольшой светлой комнате. У противоположной стены стоял металлический белый шкаф со стеклянной дверью, за которой видны были баночки, трубки и упаковки с лекарствами. Рядом, через небольшой проход, стояла еще одна кровать, пустая, без матраца, и на ней, на голой панцирной сетке сидел Керим с белым халатом на плечах. «Санчасть? — подумал я. — Госпиталь?» Разлепил пересохшие губы и спросил: — Где… — на остаток предложения дыхания не хватило, но Керим понял и так: — Гдэ-гдэ… в пиздэ! — сострил он. — В санчасть тэбя отволокли, чтобы кони нэ кинул. Савсэм удар нэ дэржиш, дыпламат. Ай-ай-ай. — Чем это ты меня? — спросил я, прислушиваясь  к гулу в голове. — Поленом, — ухмыльнулся Керим. — Послэ того, как ты Джаимлю нос сломал, дураков нэт к тэбе с голыми руками соваться. «Поленом», блин… «Удар не держишь»… — «Джамилю»? — Дэдушка-строитель, — пояснил Керим. — Он тэбя пэрвый оттащить пытался, потом я пришел. — Я-ясно… — я снова закрыл глаза. В темноте, голове было немного легче. — И чего теперь, череп цел? — Жить будэшь, — обрадовал Керим. — Лягушкин сказал сотрясение, но нэ тэжелое, я же любя ... Пока полежишь, а вечером в казарме будэшь. — Ну и хорошо, — кивнул я. Перспектива отправиться в госпиталь меня привлекала мало, хотя, обычно это считается чем-то типа курорта. Пока назад вернусь, здесь все забудут о моем особом положении, чего доброго, и Керим на дембель умотает, придется весь авторитет по новой завоевывать. Нет уж, я лучше без курорта. — А этот… чурка? — Ээ братан, чурка нэ говори, да? Это обыдно. — Да брось, Керим. Чурка — это не нация, а состояние души. Вот скажи, тебя кто-нибудь когда-нибудь чуркой называл? — Пусть попробуют. — Да ладно, «попробуют». Вон, зампотыл, хотя бы. Думаешь он тебя так не зовет, потому что боится? — А почэму? — Да потому, что уважает тебя. Потому что ты не чурка, а нормальный пацан. А это чмо болотное… я его маму ебал, «чуркой» его назвать, это, блядь, комплимент, понимаешь? — Все равно, — упрямо повторил Керим. — Нэ говори так. — Хорошо, буду говорить «ебаный в рот мудак», — согласился я. — Так что с ним? — Скорая увезла, — сообщил Керим. — Ротный сказал, навэрно, комиссовать будут. У нэго все ебало в мясо,  и внутрэнности тоже… сэлезенку порвал, кровотэчение. — Ох бля… нифига себе. И что мне за это будет? — Ниче. Чушок тебя отмазал, сказал ты, типа, за него впрягался. Пацаны подтвердили. Ну, я тоже помог. — Фигассе. И Джамиль подтвердил? — Джамиль самый пэрвый. Это он чушка научил что говорить. — Во как, сдал земляка, значит? И даже из-за носа не залупался? — Ты, дыпламат, миф конкретный, хоть и умный. Душара одно слово. — Чего это я душара? — обиделся я. — Службу нэ знаешь. Никому нэ надо тебя топить. Азэр - земляк, но он домой поехал, а с тобой им здесь жить. Понял? — Понял, — согласился я. —  А командование? — ясно, что у пацанов свои интересы, но таких дебилов, которым надо быть, чтобы посчитать то, что я сделал с азером допустимой обороной при защите зачуханого духа, который получает пиздюли, считай, 24 часа в сутки без перерыва, на свете просто не бывает. — А че командование? Так у них один инвалид, а так бы был еще один арестант. Ты же умный, дыпламат, посчитай, что лучше, одын ЧП или два? Я посчитал, что одно, наверное лучше. — Ладно, дыпламат, я пошел. Ты тут лечись. На ужин пришлю тебе гостинцы, как пострадавшему. — Спасибо, Керим, — поблагодарил я от души.

***

Костик появился в дверях, когда за окном уже начало темнеть. Он тихонько постучался и робко просунул голову внутрь. — Андрей, — позвал он шепотом. — Ты спишь? — Не-а, — отозвался я. — Включай свет. Мне просто в лом встать было. Яркая лампочка ударила по глазам и я невольно зажмурился, потер глаза рукой и снова осторожно открыл. Костик стоял посреди комнаты в своей обычной измызганной и засаленной до черноты форме,  с двумя большими термосами — один с едой, второй с чаем, большой сумкой каких-то дополнительных вкусностей и флягой поменьше — видимо, с бухлом. Керим, похоже, напряг своих братанов, гонявших поваров в столовой, чтобы соорудить мне восточную скатерть-самобранку. — Давай, скорее сюда! — поторопил я, чувствуя, как рот наполняется слюной. Он придвинул к кровати стул, поставил на него крышку от термоса, которая, перевернутая превращается в миску, фляжку, кружку и вилку, а термосы поставил на пол рядом. Пока я заглядывал в термос со жратвой и наваливал себе в миску шашлыка и азербайджанского плова с изюмом, он налил в кружку чаю из второго термоса и встал рядом, как будто собирался нести почетный караул, глядя на меня печальными широко раскрытыми глазами. — Ну че ты встал, как памятник? — спросил я с набитым ртом. — Садись, накладывай себе. — Можно? — его глаза загорелись таким искренним счастьем, что я чуть было не отдал ему всю жратву, вместе с чаем. — Можно Машку за ляжку, — буркнул я. — Сказал же: садись, хавай. Он уселся на кровать напротив меня и стал наворачивать плов, заедая его белым хлебом, который он откусывал громадными кусками, прямо от булки. Он так поспешно засовывал еду в рот, что не успевал пропихивать ее в горло, она высыпалась обратно на тарелку, он подбирал крошки руками и снова совал их в рот. — Кость, ты не торопись так, подавишься, — я реально беспокоился, что это может случиться. — Успеешь наесться. Если будет мало, скажем Кериму, чтобы еще прислал. Он только посмотрел на меня благодарными глазами, и промычал что-то невнятное, не переставая жевать и запихивать в рот жратву. — Чаем хоть запей, — я пододвинул ему мою кружку, а сам открутил крышку от фляги. Судя по запаху, там был самый настоящий коньяк! Я сделал большой глоток и откинулся на спинку кровати, прислушиваясь к теплу, которое разливалось по телу. Костик, не выпуская вилку из рук, выпил залпом всю кружку чая и продолжил запихиваться пловом. Я понял, что он не остановится до тех пор, пока в термосе что-то остается, и молча налил еще чаю в кружку. Закончив жрать, Костик с сожалением поскреб вилкой по дну термоса, икнул и прилег на кровати. — Спасибо, Андрей, — выговорил он с трудом. — Я первый раз наелся за это время. —  Не наелся, а обожрался, — поправил я. — Ночью блевать будешь. Зря ты это, впрок нажраться все равно не получится. — Да, — грустно кивнул он, — я знаю. Просто, не мог остановиться. — Будешь уходить, спроси у Лягушкина фестал, — посоветовал я. — Реально, тебе ночью херово будет. — Андрей, я это… извиниться хотел, — поменял он тему. — Прости, что я тебя так подставил. Я слегка офигел. — Костя, как ты меня подставил? Ты что? Как ты вообще можешь меня подставить, а? Ты — меня? Как??? — Ну, я тебе про этого азера сказал… — Кость, азер зажилил мою сигарету, я пошел с ним разобраться, потому что оставлять такую херню без ответа нельзя. Ты здесь вообще ни при чем. Вообще, понял? — Понял, — вздохнул Костик. — Жалко, что Лось с Керимом так не думают. — Сильно вздрючили? — спросил я сочувственно. — Пока, нет. Сказали после отбоя готовиться. Я вздохнул. — Ну, ты не сцы.Обойдется, как-нибудь. — Да уж… — пробормотал Костик. — Зампотыл приходил, орал на Лося матом, сказал, на дембель последним поедет. Он весь красный стоял. — Не сцы, — повторил я. — Они всем так говорят, про дембель. Чем еще солдата пугать? — Пойду я, Андрей, — он поднял на меня глаза, — Керим сказал «мухой», одна нога здесь, другая там. — Иди, — согласился я. — Фестала взять не забудь. — А… может, ты спросишь? — спросил он жалобно. Было ясно, что Лягушкина — чмырного черпака-санитара — он тоже боится и лишний раз беспокоить не хочет. — Позови его сюда, — кивнул я. Костик суетливо собрал посуду, и вышел в коридор. Через минуту на пороге появился Лягушкин - длинный тощий очкарик в грязном белом халате поверх не менее грязной зеленой хэбэшки. — Чего, Андрюх? Звал? — Лягуш, не в службу, а в дружбу, выдай этому вот фестала, ладно? А то он тут оттопырился немного на дедушкиной еде, боюсь заворот кишок будет с непривычки. А у меня правило, больше одного убийства в день — только в исключительных случаях. — Не вопрос, — сразу согласился Лягушкин и кивнул Костику: — идем, щас выдам тебе препарат. Они оба скрылись за дверью, а я допил остатки коньяка из фляжки и прилег на подушку, покемарить сколько там еще мне осталось болеть.

***

В казарме дедушки играли в летчика. Костик голышом стоял на перевернутой вверх ногами табуретке, «на четырех точках» — опираясь руками и коленями на каждую из четырех торчащих кверху ножек, и выставив назад худые ягодицы, с натянувшейся кожей. Руки и ноги дрожали от напряжения. Игроки — Лось, Махмуд, Армен и Жиган, — которые участвовали в игре по очереди подходили сзади и с размаху били «летчика» по жопе носком сапога. По правилам игры, получив поджопник, он должен был слететь с табуретки и, вытянув руки и ноги, пролететь как можно большее расстояния и грохнуться на пол плашмя с криком «кукареку». Выигрывал тот дедушка, чей пинок заставлял «летчика» пролететь дальше. Победитель получал право сделать глоток из фляжки. Проигравший - вломить пиздюлей нерезкому духу. Эта игра требовала от летчика реальной координации и ловкости. Бедный Костик, не имеющий толком ни того, ни другого, получив очередной пинок под зад от Махмуда, слетел с табуретки кувырком и врезался в пол головой. — Отставить, не резко! — раздался голос Лося, который норовил пнуть копошащегося на полу летчика, ногой. Костик перекатился по полу, уворачиваясь от удара, и поднялся на ноги, зажимая руками пах. На его полусогнутых коленках видны были красные ссадины, оставленные ножками табуретки. Махмуд медленно подошел и, глядя в перепуганные глаза Костика, ударил его кулаком в грудь. Костик присел на корточки, согнувшись, и жалобно заскулил. — Вспышка слэва! — объявил Махмуд и, не дожидаясь исполнения команды, пнул Костика сапогом в плечо. Тот завалился набок, и поспешно растянулся плашмя, положив руки на голову. — Отжался дэсэт раз! — велел Махмуд. Костик подтянул под себя коленки и, кое-как изобразив «упор лежа» принялся сгибать и разгибать тонкие руки, выпятив кверху попку. — Ныже бля! — прикрикнул Махмуд. — Что ты тут раком стал? — он поставил ногу на костикову попку, и прижал ее вниз, заставив того снова растянуться, ударившись подбородком об пол. — Яйца до земля доставай! Раз! Он убрал ногу, и Костик, уперевшись в пол, снова согнул ноги, выпятив кверху ягодицы, и с трудом выпрямил руки. — Дыва! — возвестил Махмуд, снова надавив сверху сапогом. Костик ткнулся лицом в пол. Досчитав так до «дэсэт», Махмуд велел Костику подняться: — Летчик позыция занял! Костик встал на колени, поднялся и снова полез на табуретку. Мне стала видна его красная мокрая мордашка, блестящая от слез, со сжатыми губами, кривящимися от плача. — Вторая попытка, — объявил Лось. — Дух советской армии Чушок отправляется в полет. Махмуд размахнулся и сильно ударил по выставленной попке носком сапога. Костик снова не успел среагировать и кубарем полетел на пол. — Отставить, не резко, — скомандовал Лось, замахиваясь ногой. Костик, рыдая уже в голос, отполз в сторону и встал на четвереньки, чтобы подняться на ноги, но Махмуд наступил ему на спину, придавив к полу. — Хуй забил? — спросил он, удерживая его на полу. — Пачэму нэ выполняешь? — Я… я… не могу! — жалобно выкрикнул Костик, сквозь рыдания. — Я стараюсь! Прости! Махмуд убрал ногу, и Костик снова стал на карачки, подполз к нему и умоляюще посмотрел снизу вверх. — Не надо, пожалуйста! — прорыдал он. — Я не нарочно. Простите меня! — Что ты орешь, бля, как девочка? — возмутился Лось. — Разбудишь бойцов, будешь от них тоже получать. Костик испуганно замолчал, снова сжав губы, и только вздрагивая всем телом время от времени. — Пусть прощения просит, — подал голос Жиган. — Подставил пацанов… — Простите! — послушно проныл Костик. — Я не специально, честно! — Да не у меня, — отмахнулся Жиган, — вон, Андрюха стоит, пацан за тебя, чухана, пострадал. Все, наконец, обратили на меня внимание. Костик, бросился на четвереньки и пополз ко мне. — Андрюша, прости меня! — ревел он, обняв мои ноги и задрав кверху мокрое лицо. — Я не хотел! — Не надо, пацаны, — сказал я, — пытаясь высвободиться из его объятий. — Нафига это? В брифах снова стало тесно. Почему-то, все это — рыдания Костика, его беззащитно болтающийся писюн, его жалобно искривленная мордашка, то, как его тонкое тело вздрагивало, прижимаясь к моим ногам — все это ужасно возбуждало меня. «Еще не хватало, чтобы пацаны увидели»,  — подумал я, и снова попытался вырваться из объятий, но он вцепился в меня, обхватив мои бедра обеими руками. — Да отвали ты! — не выдержал я, и несильно ткнул в лоб основанием ладони. Или это только мне показалось, что не сильно? Он отпрянул от меня, отпустил, наконец мои ноги,  прижал ладошки к лицу и еще громче заплакал, вздрагивая всем телом. — Пацаны, мне не надо, этого, — повторил я. — С тем азером у меня свои разборки, он здесь ни при чем. — Ладно, — махнул рукой Лось. — Не надо, так не надо… Съебался на очки отсюда, — рявкнул он Костику. — Чтобы блестело все через час, или я тебя их языком чистить заставлю. Раз! Костик вскочил с колен и, мелькая белым задом бросился в коридор. Рыдания были еще слышны некоторое время, потом постепенно утихли. Я незаметно пощупал рукой в паху… там все было влажным и горячим.

***

Когда Костик ушуршал, Лось позвал меня в каптерку посидеть с Керимом и другими дедами. Керим достал еще бутылку коньяка, и мы уговорили ее, обсуждая сегодняшние приключения. Мой поломанный зуб вызвал особый интерес. Азеры требовали, чтобы я снова и снова раскрывал рот и и обсуждали, разглядывая обломок, какую фиксу туда лучше поставить. Когда кончился коньяк, мы перешли на самогон, бутыль которого выставил из своих запасов Жиган, так что, когда начались песни, я уже с трудом попадал пальцами по струнам, но и все остальные были уже в такой кондиции, когда это значения не имеет. До кровати я добрался уже около четырех утра. Собрался было заснуть, но мое внимание привлекли тихие звуки, доносившиеся из кровати Костика. Я приподнялся и посмотрел на него. Он крепко спал и всхлипывал во сне. Подушка была мокрой от слез. Бедный парень, очевидно, даже во сне не мог реально отдохнуть от своей чмошной жизни. Я приподнял простыню, которой он был укрыт, он так и лежал в постели совсем раздетым. Кто-то подобрал с пола его трусы и майку, и набросил ему на голову, но сейчас они сползли и просто лежали сбоку. Он лежал на боку, спиной ко мне, подтянув колени почти к самому подбородку. Глядя на его щуплую фигурку, вздрагивающую от всхлипов, я снова почувствовал возбуждение. Оглядевшись вокруг — все крепко спали, включая дневального, который кемарил на тумбочке, — я сел на кровати, засунул руку в трусы и начал медленно дрочить, глядя на сопящего рядом Костика. Мой член быстро затвердел, я реально был возбужден. Не думая уже о том, что будет, если он, к примеру, вдруг проснется, я положил свободную руку на костикову жопу и погладил мягкую, как будто детскую, кожу со слабым рельефом, повторяющим рисунок подошвы сапога Махмуда. Это меня еще сильнее возбудило, если такое вообще было возможно. Я стянул брифы на бедра, поднялся на колени над Костиком и стал дрочить еще быстрее и сильнее, одновременно, сжимая пальцами другой руки его ягодицу. Я кончил почти сразу, даже минуты не прошло, и начал брызгать спермой сверху прямо на него, на жопу, на бедра, плечи и, не удержавшись в конце концов, даже на голову, попав на ухо и щеку. Он так и не проснулся, только продолжал всхлипывать во сне. Я поднял рукой его голову и перевернул под ней подушку. Пусть на сухой полежит.

***

На следующий день была долгожданная баня. Это счастье здесь выпадает раз в две недели, по субботам. А мы с Костиком приехали, как раз на следующий день, в воскресенье, да еще на сборном пункте два дня ошивались. Так что, к этому времени, можно было уже покрыться коркой. Я, правда, как и другие пацаны, умудрялся по ночам в умывальнике помыться, но холодной водой, под краном — разве это мытье. А духам, тем и этого не доставалось. Лось им мыться в умывальнике запретил, типа, западло: «я здесь ебало мою». Да, если бы и можно было, времени для этого найти тоже не просто: после отбоя, дух вне койки может только «летать», либо «шуршать». Конечно, «баня» — это было просто название, для красоты. На самом деле, это был просто большой зал, со стенами и полом обложенными белым кафелем и с торчащими из стен душевыми головками. Но в моем положении, грех жаловаться. Я специально задержался подольше на позиции, чтобы не толкаться здесь вместе с сотней голых пацанов.  Заодно выиграл сотку в шахматы у лейтенанта Баранова, который там дежурил сегодня. Он считает себя крутым шахматистом, но на самом деле даже на перворазрядника не тянет. Так что, когда я разделся и зашел в душевую, там уже никого не было. Точнее, почти никого. Кроме Костика. Его тощая фигурка с бледной жопой и узкими плечами маячила у дальней стены, спиной ко мне. — Ты чего еще здесь, Костик? — спросил я. — Лось помыться разрешил, — ответил он оборачиваясь. — А чего не со всеми? — Да… — вздохнул он грустно. — Пока всем перестирал, что им нужно… Это мне напомнило о моих брифах, которые и так были не в лучшем состоянии, а после вчерашнего их и вовсе противно было трогать. У душар и слонов, которые тащат службу по уставу, таких проблем нет — Керим выдает им новое белье перед каждым банным днем, а старое отправляет в стирку. А нам, тем, кто носит свое, неуставное, приходится самим заботиться о чистоте. — Кстати, Костик! — вспомнил я. — А мне простирнешь, а? У меня же брифы… Я увидел, как на его мордашке на секунду промелькнуло такое же упрямое выражение, как было в первую ночь, когда Керим припахивал его мыть в каптерке, но быстро пропало. Видимо, он решил, что залупаться со мной ему не с руки, но, все-таки, попытался отмазаться: — Андрюш, у меня времени нет. Надо же помыться еще. Может, ты сам? — Костик, смотри, — вздохнул я. — Ты здесь всю роту обслужил уже, всех, кто тебя пиздит, чморит и гнобит целыми днями. На них у тебя время нашлось. А я, единственный, кто тебя по-хорошему попросил, не в службу, а в дружбу, и на это у тебя времени нет. Тебе не кажется, что что-то здесь не так? — Андрей, ну правда… — он, уже опять чуть не плакал. — Ну ты же можешь кого-то другого попросить? — Костик, где ты здесь видишь кого-то другого? — вздохнул я. — Здесь только ты и я. И я могу тебя попросить, и ты сделаешь мне одолжение, или просто припахать тебя, как это делает Махмуд, и другие пацаны. Ты же понимаешь, что я запросто могу это сделать, да? Он кивнул, глядя в пол, ссутулившись, зажав ладошками свое хозяйство между ног. — Ну, и чего ты мифуешь тогда, а? Чего ты уперся, как целка? Западло тебе, или что? — Где твое белье? — спросил он, сдавшись. — Ну, известно где, — там же, где твое. — В раздевалке лежит. Он побрел в раздевалку, а я встал под душ включил долгожданную теплую воду, разглядывая его удаляющуюся попку. — Давай, бегом, Кость! — поторопил я. — А то высохнуть не успеет. Он привычно перешел на трусцу, придерживая рукой член, чтобы не болтался слишком сильно. Салабоны все делают бегом. Так положено.

***

Когда он вернулся, я уже смыл с себя мыло, и просто стоял под душем, ловя последние моменты расслабления. — Дух Советской Армии Чушок стирку окончил, разрешите приступить к помывке? — спросил он меня звенящим от обиды голосом. — Приступай, — разрешил я. И добавил: — Кость, на обиженных воду возят, знаешь? И хуй кладут. Он промолчал и стал неуклюже намыливаться куском мыла, прямо под струей воды. Делал он это еще смешнее, чем давеча умывался. — Костя, блин, ну кто так моется? — не выдержал я. — Дай сюда! Я подошел, вырвал мыло у него из рук, сильно потер его, вспенив в руках, и, придерживая парня одной рукой за плечо, стал обстоятельно тереть его тело. Начав с шеи и груди, я вымыл плечи, спину, живот… Костик не сопротивлялся, хотя его хлипкое тело ходило ходуном под моими руками, как тряпочная кукла. Дойдя то попки, я замедлил движения. Проведя по ягодицам открытой ладонью, я насладился их приятной податливой мягкостью. Под моей рукой, они моментально напряглись и стали твердыми, когда Костик, почувствовав мои прикосновения, сжал попку. Мой член набух и увеличился в размере. Костик, то ли не заметил этого, то ли делал вид что не замечает. Но я почувствовал, как он сжался, и мелко задрожал. Я провел пальцами между ягодиц, потом спустился ниже, тщательно помыл внутренние стороны бедер, и дошел, наконец, до паха. — Давай, я сам? — робко спросил Костик, прерывающимся голосом. — Зачем? — удивился я, нежно приподнимая ладонью его мошонку и водя большим пальцем по тонкой коже пениса. Он напрягся еще сильнее и попытался отстраниться от меня, привставая на цыпочки. — Ну, чего ты дергаешься? — успокоил я. — Я же просто глажу. Чего ты испугался, дурачок? Он ничего не ответил, в глазах, блестящих от подступивших слез, отражалось отчаяние. — Ну что ты? — повторил я. Продолжая одной рукой ласкать его в паху, второй я притянул его к себе, и плотно прижал, так что мое тело чувствовало как под его кожей ходят вверх-вниз тонкие ребрышки в такт его прерывистому дыханию. — Я же не обижаю тебя. Не бью. Не бойся. Мой напрягшийся и затвердевший член уперся ему в живот, и я стал водить тазом туда-сюда, чтобы он терся об его кожу.  Он пытался отстраниться, но я не позволил. Из его глаза вытекла слеза и поползла вниз по щеке, я нежно снял ее большим пальцем и погладил ладонью его щеку. Парень всхлипнул и снова сделал попытку вырваться, воспользовавшись тем, что я отпустил его плечо. Я дал ему отступить на шаг, и остановил, положив руки ему на плечи, так что мы стояли напротив лицом к лицу, и я с удовольствием рассматривал его. Он плакал беззвучно, прерывисто дыша и вздрагивая время от времени под моими руками. — Ну что ты, Кость? — еще раз попробовал я его утешить. — Ничего страшного не будет, не бойся. Возьми его рукой, потрогай. Он замотал головой, и мне пришлось самому взять его руку за запястье и, преодолевая его слабое сопротивление, силой вложить член ему в ладонь. От этого член напрягся еще сильнее, я чувствовал, как в нем пульсирует кровь в такт ударам сердца в ушах. — Давай, подрочи его, — велел я и стал водить его рукой вперед-назад. Он безвольно подчинился. — А ротиком сделаешь, а Кость? — спросил я, тяжело дыша. Он отчаянно замотал головой и совсем разревелся. — Ну чего, ты? — продолжал уговаривать я. — Это не страшно совсем. Погладишь язычком и все. Чего ты боишься? — говоря это все, я надавливал руками на его плечи, заставив, в конце концов опуститься на коленки. Рыдая, он поднял голову и умоляюще посмотрел на меня: — Ну Андрюша! Пожалуйста, не надо! — выговорил он сквозь рыдания. — Ну пожалуйста-а-а! — последнее слово перешло в протяжный дрожащий вой. — Костик, не мифуй, все равно уже поздно! — ответил я раздраженно, и, положив руку ему на затылок, вдавил мокрое лицо в свой пах, и стал водить им по кругу, обтирая мокрыми щеками мошонку. Проведя головкой по его губам, я обтер об них выступившую смазку. Он стиснул зубы и плотно сжал губы, так что его рыдания стали каким-то невнятным жалобным мычанием. — Ну чего ты сопротивляешься, все равно завафлился уже, какая теперь разница? — уговаривал я. — Давай, открывай! Он только мычал и все еще пытался вырваться, и вертел головой, стараясь отстранить лицо от моего члена. — Бля, Костя, заебал, — разозлился я. — Ну сколько можно тебя уговаривать? Что ты блин, как целка мне здесь ломаешься? Просят же по-человечески, что тебе, трудно, что ли? Открыл рот, быстро! Я схватил его лицо снизу и сильно надавил пальцами на скулы. Пацан вскрикнул от боли, и я сразу пропихнул член в его раскрывшийся рот, далеко, до самого конца. Он начал давиться, забился у меня в руках, но я не обратил на это внимание. Схватив его голову двумя руками, я начал быстро двигать ею вперед-назад, чувствуя, как головка чиркает по небу при каждом движении и упирается в стенку гортани, в тот момент, когда его нос тычется мне в живот. Парнишка, кажется, смирился и понял, что толку от его сопротивления все равно не будет. Его тело обмякло, и расслабилась, только продолжало вздрагивать от рыданий. Он послушно двигал головой туда-сюда повинуясь моим рукам, и жалобно скулил. Я был так возбужден, что кончил почти сразу, сделав всего несколько движений. Я даже пожалел, что это не заняло больше времени, и я не успел как следует насладиться процессом. Плотно вдавив его лицо в мой пах, я вогнал член насколько мог глубоко, и начал изливать сперму прямо ему в горло. Костик снова забился в моих руках, он начал захлебываться и изо всех сил пытался высвободиться, отталкиваясь от моих бедер своими слабыми руками, но я крепко прижимал его голову к животу, не оставив свободы для движения. Он начал давиться и кашлять. Я вынул член из его рта, и сперма хлынула оттуда и потекла по подбородку в перемешку со слюной и слезами. Я и не думал, что ее будет так много. Я обтер влажный член об щеки Костика, и наконец, отпустил его голову. Он упал лицом вниз на кафельный пол и разрыдался. Я встал под душ, наскоро смыл с себя пот и остатки спермы и смазки на члене и немного постоял под теплой водой, расслабившись и закрыв глаза. Костик все рыдал на полу. Я подошел и, нагнувшись, тронул его за вздрагивающее плечо. — Кость, ну хватит, все кончилось уже. Вставай… Он никак не отреагировал, кажется, только громче заплакал. Я вздохнул, и, взяв его подмышки двумя руками, поднял на ноги и обнял. Он прижался ко мне, уткнувшись лицом в мою грудь. Я погладил его по голове. — Ну все, все, успокойся. Ничего страшного.  Все нормально. — Я… — с трудом выговорил он сквозь слезы, — я… ты… ты меня опустил! — и снова горько зарыдал от этого откровения. — Блин, Костя, ну ты чего? Что тебе здесь, зона, что ли? Что за блатная феня? «Опустил» блин… — Ну это же так! — настаивал он. — Если кто-то узнает… — С чего это кто-то должен узнавать? Я никому рассказывать не собираюсь, ты, надеюсь, тоже… Что ты выдумываешь? Тоже мне, блин, знаток блатных традиций.  Никто тебя не «опускал». Досидишь здесь свои два года и поедешь домой, как ни в чем не бывало. Он немного успокоился, рыдания стали тише и реже. Я продолжал гладить его по голове, обнимая за плечи второй рукой. — Правда? — он поднял голову и посмотрел на меня с надеждой. — Ну конечно, правда, Кость, — ответил я, рассматривая блестящие на ресницах слезинки. — Зачем нам эти блатные ритуалы? Я провел рукой, обнимавшей его плечи, вниз по спине, в последний раз погладил аппетитную попку и отстранил его от себя. — Успокоился? Ну давай, обмойся по-быстрому, тебе еще убраться здесь надо, — сказал я и подтолкнул его в сторону душа. — Лосю скажешь, что я тебя задержал, если что. Пусть ко мне доебывается, если хочет. Я бросил последний взгляд на тонкую фигурку под струями воды и пошел одеваться.