Средняя полоса

      Ветер колол открытую шею, заставляя передёргивать плечом и кутаться в просторную флисовую куртку. Вера ещё раз резко выдохнула, проверяя, пойдёт ли пар, но нет, было не так уж и холодно. Просто она очень долго ехала на велосипеде, немного запыхалась, и спина под лёгкой одеждой слегка взмокла.       Вечер медленно наползал из-за реки, с востока, и отсюда, с высокого берега, было видно, как туман над остывающей водой медленно клубится, смазывая очертания прибрежных камышей и леса на той стороне. Здесь, в Тамбовской области, деревня от реки была далековато, и оттуда изредка доносился нестройный лай собак и гусиный гогот. Зачем она приехала сюда, через лес и длинную, извилистую дорогу в холмах, и сама толком не знала. Вернее, знала, но её мысли, то и дело обращавшиеся к цели этих каждодневных долгих поездок, упорно сворачивали в другое русло. Думать об этом не хотелось, как и изыскивать очевидные причины того, что она делает здесь, за несколько километров от дома. Подобрав сухую веточку от ольхи, размахнувшись, Вера закинула её в реку. Ветка была слишком лёгкой, поэтому, прокрутившись в воздухе, ткнулась куда-то в отроги глинистого крутого берега, так и не долетев до воды. Вера вытянула шею, проследив неловкий полёт своего снаряда, и вновь поёжилась от вечерней прохлады. Кажется, уже вот-вот начнёт темнеть, серый осенний день подходил к концу, а ехать назад в густых сумерках через лес — было не очень-то и уютно. А комаров, кстати, не было. Вообще, всё это лето и осень с кровососущими был какой-то напряг, пропали они. И это, в общем-то, не могло не радовать. Вера прищурилась, заметив на той стороне, на более низком берегу, какое-то движение в зарослях ольхи. Нет, это всего лишь птица… — Ещё минут десять, — она произнесла мысль вслух, потом засунула в конец озябшие руки в карманы и, снова выдохнув, присела на корточки.       Всё это лето прошло как-то бестолково, бесцельно и не по плану. Да и плана, как такового, по сути, не было. После сессии Вера не поехала с родителями к родственникам на Кавказ, уверив их, что мечтает побыть одна в деревне, и всё вышло, как она того и желала. По-настоящему окунулась в нехитрый деревенский быт, даже один раз как-то сама топила баньку. Соседка, тёть Нина — Патрикеевна, первый раз в этом году на зиму уезжавшая к детям в город, по весне явилась обратно в Чашниково, и, кажется, несмотря на уже солидный возраст, не собиралась сдавать позиции самой охочей до сплетен и пересудов. Она, всё ещё по инерции подзуживая Веру по поводу отсутствия женихов, казалось, даже смирилась с причудами своей молоденькой соседки. А Вера, с охотой гоняя на велике по тёть Нининым поручениям то на почту, то в магазин, не спешила делиться своими тревогами и ожиданием. Пару раз в магазине она натыкалась на могучего бородатого мужика, не сразу узнав в нём отца своего друга Ярослава. Он был абсолютно трезв, угрюм и по виду крайне недоброжелателен. Так и не поздоровавшись, она не решилась ничего у него спросить. Потом, как-то на автобусной остановке, он сам молча прошёл мимо неё, окатив девушку холодным, как будто неприязненным взглядом. И Вера теперь рассчитывала только на себя — моталась по окрестностям, застревая до темноты в полях у реки, лазая по лесу и разъезжая по пустынным просторам Тамбовской области. Одна. Приходилось далеко объезжать пасущиеся стада фермерских коров, которые к осени заметно подросли и обленились. Она специально частенько останавливалась примерно в том месте, где когда-то бросала Оксанкину ленту в речку; торчала у пустющего домика лесника на кордоне, заглядывая в затянутые паутиной, помутневшие от пыли окошки, представляя, что сейчас — глухая ночь, а в спину светит луна. Купалась в медленно остывающей речке до самой осени, одновременно боясь и до отчаяния надеясь, что вдруг на неё глянут из желтоватой, тинно-холодной реки мутные русалочьи глаза… Но ничего не происходило.       Не оживал в сумерках потаённой жизнью лес; в искрящейся от солнца воде ничего, кроме лягушек и водомерок с мальками не водилось, и даже в лютую непогоду, когда дождь хлестал по ночам в окна, а ветер подвывал в неплотно прикрытой печной трубе, Вера не ощущала ничьего присутствия. А прошлое лето, такое богатое на страхи, опасные приключения и удивительные, пугающие открытия, куда-то провалилось, оставив после себя ощущение сосновой горечи на губах и чувство непроходящей, глубоко запрятанной пустоты. А в деревне нынче было чем заняться. В лесочке, на самом въезде в Чашниково, как-то незаметно и вдруг, без предупреждения, москвичи построили птицефабрику. И по окрестностям потянуло цветистой, омерзительно-сладковатой вонью. Лиха беда-начало, вскоре по полям у речки, по лесному заказнику, засновали красно-оранжевые машины-бочки, изливая на охристую мягкую хвою, на благодатный Чашниковский чернозём тонны химических отходов из убойного цеха. Пока местные судачили, потом пытались по лесам изловить шустрых отравителей природы с поличным, фабриканты решились расширять производство, и в деревне резко подешевели дома. Вера тоже не сразу обратила внимание на захват старой коровьей фермы, превращение её в зловонную фабрику, и теперь, проезжая мимо в центр деревни, закрывала нос рукавом, стараясь не дышать. От их хутора фабрика была далековато, тут не пахло пока ничем, но с появлением большого производства стали повсеместно пересыхать колодцы. Всё вокруг менялось.       Когда вернулись родители с юга, со своими подробными рассказами о родне, с пакетами сухого и твёрдого урюка, грецких орехов и плитками калмыцкого зелёного чая, Вера снова заявила, что поживёт-ка ещё в деревне. К ней приезжала Маринка, начисто забывшая всё, что было с ними в прошлом году, и только изредка с придыханием вспоминавшая «того брутального красавчика», как она называла Игоря Семёновича. Но приезжала она всего-то пару раз, на один день, потому что в городе у неё теперь был парень, и поводом её визита к подруге бывали их ссоры. Вера даже с удовольствием по-началу слушала все перепетии их сложных отношений, но потом, как правило, теряла нить рассуждения, кивая уже по инерции на все эмоциональные Маринкины лозунги. Плеск воды внизу прервал её размышления, и Вера, привстав и глянув туда, опять ничего интересного не заметила. Видимо, это была лягушка. Вся чашниковская природа как будто затаилась этим летом, замерла и спряталась, как улитка, потревоженная слишком назойливым вниманием приезжих фабрикантов-захватчиков. Снова ничего не происходило, всё шло своим чередом, а Вера чего-то ждала… И чего ждала, сама не знала. Игорь ещё по прошлой осени уехал куда-то на север, забрав с собою Грека. Ярослав, кажется, сейчас был, по слухам, где-то в Австралии, по спортивной части. «Кроликов небось там жрёт, хищник чёртов!» — так думала Вера, почему-то злясь на него и одновременно всё ещё надеясь, что он вскоре вернётся. Но спросить было не у кого, папашка его Веру не жаловал, а Ярославов ближайший друг Витёк тоже куда-то запропал. Изредка она натыкалась на ребят из компании Ярослава, они степенно с нею здоровались — и всего-то. Она была младше, Ярослав их с нею не знакомил, и вот так запросто к ним подойти она стеснялась. Да и что Вера им скажет?! «Здравствуйте, ребят, вы же оборотни?» Или: «Мне так скучно в этой деревне, я просто мечтаю снова ввязаться в какую-ниудь авантюру с взбесившимися русалками и поисками таинственных артефактов!» Нет, у этих взрослых парней была своя сложная и опасная жизнь, и уж кого-кого, а её они туда пускать не собирались. И тут ей самой за себя почему-то становилось стыдно. И Вера тосковала… По прошлому, суматошному, страшному, но такому полному до самых краёв и яркому лету; по тем временам, когда каждый день был как последний, и она была очень нужна, и так много от неё зависело. И сама жизнь, этот лес и река, воздух — всё принимало её, впускало внутрь, доверяло свои тайны и таинственную, скрытую от всех остальных суть. А сейчас — всё это прекратилось. Вера поднялась, разминая затёкшую спину и в последний раз осматриваясь вокруг. Воздушные слои всё мутнели, насыщаясь влагой из остывающей реки и леса, уже начинало темнеть. Запах воды и тины густел, пропитываясь вечерней влажностью и стылым, почти ночным холодом; осень же. Через лес ехать было уже страшновато, поэтому нужно было тащиться в объезд, по краю редкого ольховника и начало тамбовской деревеньки. Ещё раз выдохнув, Вера увидела, наконец, как дыхание медленно тает паром в холодном воздухе, растворяясь в наползающем из леса тумане. Настало как раз то самое время, когда сильно хочется домой, к тёплой печке и к своей постели, а мысли о прошлом лете, наконец-то, казались бестолковыми и совсем неуместными.

***

— Ой, ой, глядите-ка, это кто же это так припозднился-то нонче, а? — тёть Нина, как обычно по вечерам, стояла в дверях своего дома, под фонарём. — Никогда такого не было — и вот опять. Ты, чтоль, снова за старое, Вер? Уже стемнело, и тёплый свет из соседкиных окон лился в синь стылого осеннего вечера, наводя на мысли о домашнем уюте и горячем чае. Припозднившийся сверчок, совсем как летом, названивал свои трели, и вдали, с другого конца улицы, из-под высоких раскидистых вётел, тоже мерцали тёплыми оранжевыми пятнами чьи-то окна. — Добрый вечер, тёть Нин. Так, проехалась тут. — А, ну-ну, дело-то молодое. Тут Иришка приходила с Калининской, говорит, зять-то её сома подловил за фермой, зда-арового, как телок! — Поймал сома? — Вера остановилась, прислонив велосипед к забору и нашаривая в кармане ключ. — Большого, говорите? — Да не поймал ещё, нет, а так, подловил, заметил, то есть. Вот теперь ужо знает, где он, так и мож поймает его, красавчика, — тёть Нина хищно прищурилась и наклонилась вперёд, одёрнув пуховый платочек на поясе. — Он ведь, сом, хитёр, собака! Вон, как коровы в речку-то по нонешней жаре — так он тут как тут, к вымени, и давай молоко глыкать. Всех их опорожнит, бабы-то потом доить по вечёрке, а у них-то, вон, пусто всё. Она авторитетно кивнула, как будто одобряя хитрость и смекалку прожорливой рыбы. — Да ну, это же всё сказки, не бывает такого, — Вера уже открыла дом и засунула вперёд себя в сенцы велосипед. Только сейчас она вдруг поняла, что ни с кем сегодня кроме тёть Нины не разговаривала. — Это как про ужей говорят, будто они тоже у коров молоко крадут. — Да как же, не бывает! Я этого сома ещё по молодости помню! Он, паскудник, всё в тине сидит, а как девки пойдут купаться, воду взбаламутят, так этот, было дело, чуть до смерти не спужает. А потом пошли толки: русалки, мол, тут в речке водются, ага. Как мужики купаться, так он тихо сидит, стережётся. Так что вон, пусть попужають его, тварь пучеглазую, и усы ему чтоб пооборвали! — А, русалки, — Вера оживилась. — Ничего про них не было слышно? — А что про них тебе-то? Вон, как Феврония-русальница* пройдёт, так всё, сползаются все фараонки* в речку, и не видать их до Зелёных Святок*. Чегой-то ты про эту напасть вспомнила? — последний вопрос соседка задала, наскоро покрестившись. — Не, что про них слыхать-то, вот как бы самой до весны дотянуть, и то бы ладно… А ты, Вер, чего так кажный день до ночи зачастила? Ишешь, чтоль, кого? — Да нет, так... тут… — Вера вздохнула, обхватив себя руками. — Присматриваю, где бы порисовать. У меня ещё не весь пленэр за летнюю практику сдан. У нас же теперь дистанционная учёба, вот и сессию продлили. — Аа, вон чего, — тёть Нина уважительно закивала. — Планэр, говоришь, вона как… А чего ж ты до осени ждала, с этим планером? — Да так… — Вера, задрав голову, посмотрела на всё ещё смутно светлеющее небо. — А ветеринар свой есть сейчас в деревне? — Да откуда ж ему взяться то? Вон, с тамбовской стороны зовём, с лесничества. Эх, уж до чего хороший мужик был Семёныч наш, ну до чего ж хороший. Вот была бы у него женщина тут, не уехал бы никуда. Разводил бы у себя на кордоне кролей, да и делов-то, и всем спокойней было бы, и в лесу, и по деревне. Вон, небось, и индюшатник бы сюда не пустили с этими капиталистами! Он, Семёныч, мужик знающий был, что да как, - они обе с минуту помолчали, каждая думая о своём. - Ты картошечки ранней не хочешь, Вер? А то у меня в полотенце стоит, тёплая ещё. — Нет, спасибо, я только чаю у себя попью — и спать. Они простились, и Вера потом долго не могла заснуть, думая в полудрёме о том, что рано или поздно дистанционное обучение закончится, и придётся ехать в город, заканчивать вольную жизнь. В её сонном воображении где-то далеко, за лесом, в лесничестве, лаяли собаки, и ей казалось, что в этом нестройном собачьем хоре она узнаёт голос верного Грека. Ночной лес в её снах полнился жизнью, шелестел снизу мелким зверьём и росными травами, а спиной она ощущала влажную волчью шерсть верного друга, и знала, что если расслабиться и прислониться всем телом к нему, то будет совсем тепло и, наконец-то, спокойно.