Средняя полоса

— Я требую продолжения обсуждения! — мужик с красной шеей и маленькими розовыми оттопыренными ушками повысил голос, силясь перекричать толпу. — У меня по регламенту ещё осталось три минуты! — Хвост у тебя от дохлого осла остался, понял? Ушастая голова метнулась в сторону выкрика из полутёмного зала местного ДК, но масса шумевших, топающих ногами сельских жителей была безлика и неразличима, как Молох во тьме. Проходили очередные общественные слушания о расширении индюшачьей фабрики, и заместитель директора зловонного производства был вне себя. — Вы хоть подумайте, как это важно, для нас, для всей деревни! — он яростно почесал чёрную бороду и только набрал воздуха в лёгкие, чтобы в очередной раз огласить все выгоды постройки нового производства, но его вновь перебили. — А кто выливает кажный день машинами потроха с химией, а? Надысь тебя на пустыре видали, а до этого — вон, в заказник привозили две бочки, весь лес в гавне! Террористы вы гавёные! — Спокойно, спокойно! — заместитель растопырил руки в примиряющем жесте, авторитетно кивая с кафедры. — У нас есть контракт с фирмой, которая проводит утилизацию жидких отходов, а вот куда она их утилизирует, так это уже не наше дело. — А как же она, эта фирма, называется? — не унимался его въедливый оппонент из темноты зала. Красноухий метнулся взглядом в сторону президиума, где в рядок заседало несколько начальственного вида товарищей, но все они либо таращились в зал, либо перебирали бумажки, и на заместителя старательно не смотрели. - Э-э, ну, как там её, - он снова чесанул пятернёй по бороде. - Из Мичуринска, фирма-то, эта... - Рога и коыта, что ли? - в зале нестройно посмеивались в разных углах, явно почуяв слабину выступающего. — А вот не помню, забыл я, понимаете?! — его уши снова побагровели, как и полные щёки. — Я же тоже живой человек, я что, забыть, что ли, не имею права?! — Совесть ты свою давно где-то забыл, а права ты и так не имеешь, потому как… Вера вырвалась из душного тёмного зала наружу, расталкивая гомонящий народ и щурясь на ослепительное после полумрака солнце. Она пребывала в жутком раздражении. Всё и так было понятно: слушания проводились чисто номинально, не имели законной силы и реального влияния на происходящее в деревне. Всё недовольство и протест жителей закончатся, скорее всего, ничем, и наверняка производство будет и дальше цвести разливами ядовитых отходов по всей округе, отвратительно пахнуть и процветать. Около выхода из ДК нервно курили и не очень цензурно выражали своё мнение несколько мужиков, вокруг них крутилась городская корреспондентка с микрофоном. Время было уже ближе к часу, солнце висело в мутноватой небесной дымке, и по горизонту, над далёким лесом, за рекой, что-то темнело. От усталости и жары клонило в сон, и она решила сейчас же ехать домой, подальше от криков и духоты в зале. Настроение было так себе, от ругающихся мужиков рядом исходила злость и привычная безнадёга, в которой постепенно погрязала вся русская провинция, пасуя пред всемогущей бесцеремонностью властьимущих. Вообще, если бы было можно, она заснула бы где-нибудь здесь и сейчас, да хоть вон под тем кустом. Хмуро разглядывая куст калины на неаккуратной заросшей клумбе, Вера ботинком убрала велосипедную подставку и уже изготовилась оседлать свою старенькую «Мериду», как вдруг кое-что привлекло её внимание. За тем самым кустом, на заброшенной клумбе у угла здания, что-то происходило. Вернее, там виднелось нечто не совсем обычное. Вернув обратно подставку велосипеда, она медленно пошла туда, уже ощущая, как волосы медленно шевелятся где-то на затылке, а по спине пробежала толпа мурашек. За кустом, слегка порыжевшим от первых ночных холодов, нетвёрдо переступая, стояла молодая женщина и, кажется, с кем-то говорила. Смутный, какой-то размазанный силуэт то прятался за неё, то становился немного отчётливей, но его контуры так и остались для Веры неопределёнными. Нетвёрдо стоящая на ногах девица почему-то сразу бросилась в глаза как помеха для обзора, а её нечёсаные космы как будто были припорошены дорожной пылью. А вокруг — всё шло своим чередом, мужички так же дымили и поругивались в адрес фабрикантов-загрязнителей, кто-то вот только что подъехал на машине и громко осведомился, как идут слушания, получив в ответ очередь нецензурных комментариев. На соседней улице вяло погавкивала собака и слышалась ритмичная попса. Вера сглотнула и подошла ещё ближе, глядя на нечёсаный затылок с медно-рыжими пыльными волосами. Собеседник девушки куда-то делся, как будто растворился в жарком мареве от нагретого асфальта. — Здравствуйте, вы кого-то ждёте? — Вера смотрела на её тощую спину, на светлое вылинявшее ситцевое платьице женщины, которая нетвёрдо стояла, и, видимо, всё же была изрядно пьяна. Её измятая, застиранная одежда, неестественно бледный цвет кожи и ещё что-то неуловимое, сильно ей кое-кого напомнили. — Оксана?! Оксана, это ты? Вера назвала это имя дрожащим голосом, сама не понимая, чего она ждёт в ответ. Резкий поворот незнакомки — и иллюзия мгновенно рассеялась. Это была совсем не девушка и даже не молодая женщина. Выцветшая, сморщенная кожа, почти старческие иссохшие жилистые руки и вострый, недоверчивый взгляд из-под набрякших верхних век. На её тощей фигурке косо сидело какое-то нелепое, подростковое платьице с нитяными кружевами, слишком короткое для возраста и явно с чужого плеча. Женщина была неухожена, явно не в себе и совершенно без возраста. Дать ей можно было навскидку и тридцать пять, и пятьдесят. — Чего тебе? — она говорила хрипло, и слышать такой грубый голос, исходящий от маленькой, тощей фигурки тоже казалось нелепым. — Чего надоть-то, а? — Ничего, это я так… обозналась. — Вера смешалась и сильно смутилась, но от сердца отлегло. — Простите, пожалуйста. Конечно, это была совсем не Оксанка, а какая-то местная деревенская дурочка, сбежавшая из-под опёки родственников. — Ась, чего-чего? — женщина как-то неловко дёрнула головой и скривилась. — Ухлебалася я туточки, ух, ухлебалася… — она шмыгнула носом и поморщилась, сразу став прямо на глазах как будто ещё старше. — Ожглася - то как, ох, ожглася... Не знашь, куды ж ещё понесёть-то, а? Куды ж ещё? — вопрос в её слезящихся, неожиданно живых и страдающих глазах встревожил Веру, и ей вдруг стало очень жаль свою несчастную собеседницу. — Вы заблудились, да? — она оглянулась, но на них никто не обращал внимани— Хотите, я вас отведу домой? — Да куды ж, куды ж… — женщина покачала головой, сразу потеряв интерес к Вере и обхватив себя костлявыми трясущимися руками. — Не надоть меня вести, не-е, ужо отводили… — она повернулась и побрела на негнущихся ногах куда-то в деревню, неловко махнув рукой, и только сейчас Вера заметила, что она босая и прихрамывает. Впрочем, сегодня было совсем не холодно, но бросать её вот так, одну, не хотелось. Вера подошла к курящим мужикам и попробовала узнать у них, что это за личность ей повстречалась, но от неё отмахнулись в пылу спора. А молодая корреспондентка с татуировкой на предплечье тут же вцепилась в неё и настырно поинтересовалась, не желает ли Вера, чтобы село: «Развивалось дальше и птицефабрика давала бы жителям новые рабочие места?» — Ага, кроме говна мы пока не видали от неё молока, — за неё ответил чашниковский мужик, громко цыкнувший на назойливую корреспондентку как на надоевшую кошку. — Они своих на работу привозят, местные к ним за три копья не идут. И землю нашу, вон, которая на колхозные паи поделена, позахватили! А тебе чего? - последний вопрос он адресовал Вере, уже потише на полтона. Вера сбивчиво рассказала о странной встрече, но к тому времени от незнакомки уже и след простыл. Малахольная старуха так и пропала, и никто, кроме Веры, казалось, её не заметил. Видимо, её все тут знали, и просто не видели в упор, как давно и прочно не замечают, к примеру, вон те сорные кусты вездесущего американского клёна за зданием сельского ДК. Растут себе, да и ладно.

***

      Вера лениво ковыряла в сковородке алюминиевой вилкой. После злополучного собрания она проспала полдня, и теперь предстояло решить, что делать половину ночи. Вечернюю прогулку она решила пропустить, потому что вчерашняя оставила после себя слишком много грустных мыслей. Тёть Нина жаловалась вечером на головную боль, сетуя на то, что: «Небо-то вон, как набрякло, а не капнуло». Действительно, к вечеру появились тучи, даже в какой-то момент, пока Вера спала, разыгрался нешуточный ветер, пообломав с бузины ветки и сорвав листья с ветлы, а дождя так и не случилось. Хотелось уже уехать в город и забить на это всё, тем более, что вот-вот алчные московские колонизаторы начнут тут строиться и хозяйничать не на шутку. Видно было, что в деревне происходит что-то неладное, но всё сопротивление местных было каким-то лениво-безнадёжным. Собирали деньги по дворам на адвоката, прошло уже несколько шумных и бестолковых публичных слушаний, а очередная птицефабрика тем временем потихоньку стоилась на захваченных у поселения землях. Это было не по закону, но закон почему-то то ли дремал, то ли самоизолировался из-за сложной эпидемиологической обстановки. Закончив свой ранний ужин, Вера поплелась за огород, к ручью. По краю их огорода протекал мелкий, но шустрый ручей Белые воды, и оттуда всегда можно было черпнуть воды для полива или нехитрых хозяйских нужд. Дойдя до мостков, она присела и замерла. Воды не было. Вернее, что-то там текло, но набрать можно было только полведра, и то, грязи с песком, а не чистой воды. А ведь прошлым летом, именно из-под этих мостков на Маринку, подружку Веры, пялилась озлобленная и несчастная Оксанка, напугав до полусмерти. Некоторое время постояв в раздумьях, Вера побрела назад. Дождей не было очень давно, и, скорее всего, вот такое осушение русла по осени было вполне ожидаемым. Зазвенел телефон, это была Маринка. Её улыбающаяся мордашка зазывно светилась с экрана в лучах летнего солнца, снято-то было ещё в прошлый сезон. Вера улыбнулась и не стала отвечать, решив завтра же, с первым автобусом, рвануть отсюда в город. Надоело это бесполезное ожидание, эти птичники со своими гавёными отходами и вообще… Никому она здесь, в Чашниково, была не нужна, и ей никто уже не нужен.

***

— Ой, Веруня, что у меня есть, вот ни за что не угадаешь! — тёть Нина отставила в сторону порожнее ведро и горделиво вскинулась, как только Вера утром показалась на пороге. — Что, не заглянешь, а? Утро уже потихоньку разошлось, сквозь туманное марево лениво и как бы нехотя проглядывало солнце. От утренней росы вокруг было мокро и туманно, и только-только начало подсыхать от лёгкого ветерка. — Доброе утро, а что там у вас? — хотелось поскорее уже уехать и сменить обстановку. — Я, вообще-то, в город собралась. — А, так вот как раз ко мне заглянешь, а я тебя на попутке-то и пристрою. Ну, пошли! — Ничего больше не объясняя, соседка скрылась в своих сенцах. Вера понуро поплелась за ней, сразу про себя отметив, как по-другому пахнет в чужом доме. У неё, у Веры, пахло с чердака сухой травой и свежим ремонтом, от нового гипс-картонного потолка, а здесь, у тёть Нины, пахло тройным одеколоном, настоянном на одуванчиках. По мнению соседки, да и почившей Вериной бабушки, это было наипервейшее лекарство на все случаи. А ещё, совсем недавно здесь жарили рыбу, и этот запах настырно заявлял о себе, забивая все остальные неуловимо-тонкие нотки деревенского жилища. — Вот, глянь-ка, какое богатство у меня! — тёть Нина, как только Вера вынырнула из бархатного полумрака сенцев, горделиво кивнула и широким жестом сухоньких рук махнула в направлении стола, покрытого зелёной клеёнкой в земляничку. — Щучьи котлеты, угощайся! — А, так это не того сома поймали? — Ой, да куда ж его ловить-то, старого чёрта, он тут ещё при царе Горохе девок пугал, охальник ползучий. А щука-то повкуснее будет, и не так тиной таращит. Вона, полночи вошкались с Иркой, разделывали, кошкам-то костей перепало, а голову я заморозила, на потом. Тебе со сметанкой или с аджикой будешь? Щучьи котлеты и правда оказались отменно хороши, и тёть Нина, подперев щёку, с удовольствием смотрела, как Вера уплетает уже вторую. — На той улице, с большака, Пётр в город едет, я тебя к нему пристрою. Тока он не прямо вот сейчас, а опосля, сразу после обеда. Ему на ток надо смотать, там зерно с паёв выдают, ему для курей, да и спьяну, он, со вчерашнего, — она кивнула, щурясь на окошки под тканым тюлем: — Эх, кабы дождичка, а то ещё капуста не снятая… А котлеток я тебе с собою положу, на дорожку. Ты мне, Вера, из магазина хлеба свежего привезёшь, лады? Поблагодарив соседку за угощение, Вера, как обычно, не получила разрешения помыть за собой посуду и уже вытащила велосипед. Напоследок, пожалуй, следовало хорошенько прокатиться вдоль реки, самой длинной дорогой. Раз уж Пётр спьяну, и ему ещё на ток за зерном. Петр Даилыч работал пастухом у местного фермера, и часто мотался в город, к внучкам. К нему тёть Нина и хотела пристроить в попутчицы Веру.       У реки сошёл ещё не весь туман, а будто прятался обратно, в лес, съедаемый чёрными тенями из-под елей и дубов. Как будто сама ночь, застряв в мохнатых лапах хвойников, затягивала его обратно, чтобы уже этим вечером вновь отпустить на волю. Особенно густо туман сидел в низинах, и проезжая на скорости впадины на дорогах, Вера ощущала, как холодно и стыло там, внизу. Солнце как будто стеснялось окончательно вступить в свои права, но его тёплыми отсветами кое-где была подкрашена холодная зелень, и вкрапления то жёлтой, то оранжевой листвы зажигались яркими пятнами; осень же, как-никак. Ни одного рыбака на высоком чашниковском берегу не было видно, и Вера была рада своему утреннему одиночеству. Дубовый лес на тамбовском берегу безмолвствовал, как будто уже начиная впадать в долгую предзимнюю спячку. Стадо чёрных фермерских коров выползло далеко вперёд, подальше от реки, и объезжать их нужды не было. Вот так, бездумно и скоро, катить бы и катить, куда глаза глядят, то ныряя в облачные низины, рассекая мутные туманные слои, то выныривая на свет. Жаль было уезжать из деревни, но всему своё время, грустно думала Вера, зябко перебирая пальцами резиновые поручни руля, и… чуть не свалилась со всего разбегу. Почти взрыв колёсами песочную полузаросшую дорогу, она резко остановилась. Всё было на первый взгляд как обычно: вдалеке медленно, как будто без ног, плыли по туману коровы; рядом текла река Пальна. Но окружающий пейзаж здесь, на повороте, резко поменялся. Не было "нового" железного креста, который стоял всегда, сколько Вера себя помнила. — Да что же это… — она всё ещё жамкала руль, кусая губы и оглядываясь по сторонам. — Да не может же такого быть, куда он делся? Но влажное утро медленно переходило в тёплый осенний день, а креста не было на месте. Она оставила велосипед и пошла прямиком в мокрую полынь, которая доставала кое-где до колен, оставляя на джинсах тёмные пятна влаги. Вера сама не понимала, в чём же дело, и почему пропажа нехитрого сооружения, невесть как оказавшегося на этом берегу лет пятьдесят назад, так её взволновала. Откуда эти кресты, кто их тут поставил и почему на них время от времени появляются венки из местных трав и цветов, Вера не знала. Но сейчас ей вдруг стало сильно не по себе. Ещё буквально на днях, проезжая мимо в наступающих сумерках, она его видела, а теперь — на месте привычного символа из старого, окрашенного в голубое железа - была пустота. Она добрела до края высокого берега, и тут увидела, что искала. Земля у самого обрыва была разворочена, виднелись следы буксования машины, а сам крест, погнутый и ободранный, почти скрыла тёмная вода обмелевшей Пальны там, внизу. Тишина давила на уши, птицы-то по осени молчали; по реке, медленно поворачиваясь, плыла смятая пластиковая баклашка. Вера спрыгнула вниз, скользя по сыпучему глинистому склону и остановилась у самой кромки речного края. Сквозь резину сапог ощущался холод влажного песка, стоять тут было неуютно и не очень-то удобно. Значит, кто-то выдернул крест там, наверху, зацепив его машиной, и скинул сюда, вниз. Но зачем?! Она неуклюже топталась на месте, стараясь не соскользнуть в реку, когда заметила чьё-то отражение в воде. Там, наверху, на самой бровке обрыва, кто-то стоял и смотрел вниз, на неё.