Средняя полоса

      Вера отшатнулась резко, от неожиданности крайне неуклюже, повернувшись всем телом назад. И чуть не свалилась в холодную сентябрьскую воду. Сверху на неё смотрел, хмурясь и одновременно улыбаясь, Ярослав. — Ярик! — Она выкрикнула его имя, тут же осмыгнувшись на мокрой глине и чвакнув одним сапогом в воду, а вторым — попросту утонув в тягучем, хлюпающем иле, который тут же залился с водой внутрь. — Ярик, это же ты!!! Через минуту он уже был внизу, со смехом ухватив Веру за руку, и легко выволок её наверх. Она, смеясь и неуклюже стряхнув с ноги отяжелевший сапог с речной водой, кинулась ему на шею. — Ярик, чёрт тебя дери! Да откуда же ты, а? Нет, ну я же всё лето тебе звонила, а ты вне доступа и вообще… Ну, так ты был в Австралии, да? А когда вернулся? — Погоди, погоди, да не цепляйся ты так за меня, слышь, Вер? — смеясь и отмахиваясь от неё, Ярослав с трудом усадил её на траву, скинув с себя куртку. — Давай, мокрый носок снимай. Да отвяжись ты, Вер, ну что ты в самом деле, а? — Так как что?! Я этим летом никого из вас не видела, вообще, ни слуху, ни духу, ни тебя, ни Игоря! Куда вы все подевались-то? Утро вокруг Веры теперь стремительно окрашивалось в нежные, тёплые тона радости; остатки тумана уже не казались таинственными, а холод осени всего лишь бодрил и заставлял двигаться быстрее. Мысли о своей ненужности, бессмысленности пребывания в деревне куда-то улетучились, она снова была рада новому дню, этому серому утру и даже уходящему туману. — Ну, с этим лешим я, вообще-то, сроду дружбу не водил, а про меня — так ты сама сказала, в Австралии побывал, ага, — он скривился, как будто пришлось вспомнить что-то не очень приятное, — лажа там, короче. — Где лажа, в самой Австралии или только по спортивной части? — Вера, ощущая себя абсолютно счастливой, выжимала мокрый носок, глядя снизу вверх, и несколько бесконечно-счастливых секунд между ними искрилось и переливалось всеми оттенками радости наивное счастье вновь обретенной дружбы. — Да по спортивной части всё норм, кубок даже взяли, — Ярослав поморщился сквозь улыбку. — Там с другим проблема, ну, не важно… Ты-то как? Всё лето, что, в Чашниково торчала? — Да! Представляешь, чуть со скуки не померла! Понимаешь, я всё никак не могу забыть, как мы тогда, прошлым летом, ну… — она замолчала, вдруг поняв, что собеседник не разделяет её безусловной радости. И, вообще, что-то с Яриком было не так. Вид он имел помятый, невыспатый и даже одежда была в беспорядке, что, вообще-то, для него было не характерно. Куртка, вернее ватник, на который он усадил Веру, был старый, а на ногах… Да он был босой, и это было на него ну совсем не похоже. — Так, а ты чего, когда вернулся из Австралии? — С неделю, — он проследил за её взглядом и смущённо улыбнулся. — Ну, я тут оголодал малеха, вот и прошёлся по лесу, то-сё… — он скривился, — немножко поправился, короче. — А, ну да, — Вера понимающе кивнула, тут же вспомнив о двойственной природе Ярослава и сразу как-то сникнув. — Да, прости, я и не подумала, что… Ну, что тебе нужно, того. — Ага, у них там, в этой Австралии, даже на диких кролей таким как я лицензия полагается, представляешь? — Ярослав презрительно хмыкнул, мотнув головой и откинув со лба прядь русых волос. — Тебе не холодно, не? Так вот, всё у них там с этим делом строго, не сорвёшься. Не то, что у нас. — А у нас тут — индюшатник новый хотят строить, какой-то «ООО Нарышкин-птица», представляешь? — Вера явно обрадовалась возможности сменить гастрономическую тему. — Вот, вчера только слушания были, о согласии жителей на новую стройку, все против, а они, говорят, всё равно строиться будут. — Ну, я же говорю, не то, что у нас. У нас этим всё можно, тут вам не Австралия, — Ярослав повёл плечами и слегка поёжился, и Вера вдруг подумала, что ему, наверное, холодно без куртки. Видимо, он совсем недавно закончил ночную охоту, и, судя по всему, была она не очень удачной. Поймав на себе внимательный взгляд Веры, он вздохнул, взъерошив пятернёй волосы и она невольно улыбнулась, узнав этот жест. — Тут вон, пришлось по деревне пройтись, гусей там, курицу… — он снова искоса глянул на неё, явно чувствуя себя неловко. — В лесу-то никого, считай, не осталось, раньше косули были, кабанчики, эх… Помнишь, как мы тебя заместо кабанчика-то чуть не ушатали? — они оба опять посмеялись, но смех этот как-то неловко затих. Вере было не так уж и весело вспоминать ту ночь, а Ярослав, видимо, тоже страдал от каких-то смутных сомнений. — А как же, местные, они-то что, это же их гуси, ну… — Вера замолчала, заметив как помрачнел собеседник. — Да никак, жизнь такая, — он сорвал сухой колосок с высыпавшейся метёлкой и прикусил кончик стебля. — У бати же были на такой случай утки, да он их к зиме бережёт, велел не тогать. И кто-то с вашего берега парочку ещё тиснул. А теперь я вот сюда, через речку, с ответным визитом вежливости, так сказать, — он выплюнул травинку. — Ты так не смотри, шмотки-то приличные я на дело не беру, а так, чтоб не жалко было, если в лесу сопрут или дождь замочит, — теперь и ему явно хотелось сменить тему. — А ты тут что делаешь, учёба ещё не началась или прогуливаешь? — Вот-вот начнётся, ага. А пока — дистанционка, — она снова расплылась в дурацкой улыбке, ощущая новый острый прилив счастья. — Да как же хорошо, что я тебя встретила, а? Ты бы сам, конечно же, не объявился, нет бы позвонить сразу? — Да я бы позвонил, Вер, а пока даже симку местную не ставил. Вот, думаю, когда первый жор пройдёт с дороги, ну, чтобы уж не… — он замолчал, снова вздохнув. — Ну, ты поняла, короче. Не, Вер, теперь уже наездился, нашему брату лучше уж здесь. Так что не бойсь, не пропаду. Вера, не выдержав ещё одного прилива дружеского обожания, снова кинулась его обнимать, на этот раз крепко обхватив Ярослава за торс, а он от неожиданности поднял вверх руки, чтобы ей это было сделать удобнее. Несколько долгих секунд он молча терпел, а потом, прокашлявшись, тихо сказал Вере: — Вер, отпусти-ка, а? Меня там бабка Наташа с перепугу ведрищем шарахнула по боку, болит теперь, блин. Ещё пнуть хотела, когда я под курятник рыл, за лису сослепу приняла. Это меня-то, прикинь? Хорошо, что горячими помоями не ошпарила, а то был бы я хорош с палёной шкурой. Они оба смеялись до икоты, совсем позабыв про порушенный кем-то крест, про наступающую осень и про то, что вокруг всё как-то неуловимо и не слишком приятно изменилось. Не стало хуже, нет, а просто стало немножко другим. Вера, правда, всё же подумала мимолётом про то, что они, кажется, оба повзрослели, и дело в этом. Солнце уже светило в полную силу, небо очистилось, стало тепло и на душе тоже полегчало. — А у меня щучьи котлеты дома есть, хочешь? — Ну, если ты приглашаешь, так кто ж откажется? — договорившись встретиться вечером, они расстались. Уезжая по направлению к магазину, Вера несколько раз оглянулась назад, на оставшегося в высокой порыжевшей траве Ярослава, который тоже смотрел ей вслед, махнув один раз рукой и щурясь на солнце. Уезжать в город, она, конечно же, передумала.

***

— А ещё, они там вообще грибов не собирают, прикинь. Рыжики по горам растут — на фиг никому не сдались, а мы им с Витьком — ребзо, да это же самый козырный гриб, его хоть сырым, хоть солёным, хоть каким! А они, мол, иц пойзон*, и все дела! Придурки, блин. Вера, совсем как ещё утром тёть Нина, подперев щеку ладошкой, смотрела, как Ярослав ужинает. Вернее, ужин уже был закончен, и они пили чай. Сегодня снова не было дождя, и к вечеру небо опять затянуло. Ветра не было вообще, а в деревне все, как сговорившись, палили в кострах ботву, и поэтому на улице было не продохнуть от едкого дыма и запаха палёной травы. — А Витёк, так и остался там, да? — Да ему вроде там норм, хочет вообще, в Новую Зеландию дёрнуть, там таких дрищей в сборной как раз не хватает, у него же вес средний, за рулевого сойдёт, даже балласт совать не надо. Ну, и вообще, с этими их всякими правилами ему вроде ничего, — он осёкся, нахмурившись и прихлебнув травяного чая. — Ты-то что, всё лето здесь проторчала? Что делала? — Да так, — Вера пожала плечами, неопределённо хмыкнув. Рассказывать, что она все летние месяцы моталась по округе в поисках неизвестно чего, совсем не хотелось. — Тут эту индюшатню хотят строить дальше, ещё одну фабрику, слыхал? — А как же, это же московские упыри, им хоть где кости кинь, везде — зелёный свет. — В смысле, упыри? Как ты и Витёк? — Вера ляпнула это и тут же пожалела, но Ярослав, кажется, на грубость не среагировал, снова глотнув чая из толстой фаянсовой кружки. — Вроде того, только они — беспредельщики, да и на своих искусственных индюках, думаю, совсем крышей съехали. Они же их химией какой-то откармливают, чтобы они так быстро в весе прибавляли, такое вообще употреблять опасно, хоть кому. Ну, ты же знешь: «мы то, что мы едим» — и всё такое. Вере стало как-то неуютно, потому что вот так время от времени понимать, что твой лучший друг, распивающий чаи в сумерках на деревенской кухне, по сути, нелюдь, было всё же не очень уютно. Она почти никогда так не думала о Ярославе, но изредка, вот как сейчас — это осознание накатывало резко и неожиданно, и ей становилось не по себе. Потом, правда, быстро забывалось. За печкой заверещал сверчок, а из телефона Веры в такт с ним мурлыкал Брайан Эно, и она потихоньку успокоилась, сморгнув и повернувшись к печке, куда уже было давно пора подбросить полено. — А помнишь, я тебе тогда ещё, прошлым летом, дров хотел нарубить, а ты такая: да у нас газ, все дела, — Ярослав смеялся, со скрипом откинувшись на старом стуле. — Так что, нарубить, что ли? — Да нет, не надо, есть пока, — Вера смущённо улыбнулась, поворачиваясь к нему. — Газ неохота зажигать, там ещё нужно антифриз проверить, — она, поставив на печку подогреться чайник, снова повернулась к Ярославу, уже хмурясь. — Так что же, эти самые фабриканты, они все — оборотни, даже их зам, с красными ушами, бородатый такой? Он, вообще-то, больше на поросёнка-переростка похож, а не на… ну, ты понял. — На диете из этих искусственных индюков и станешь на свинью похож, это вот точно. Не, больше половины там — подставные, так. Тот же генеральный их, узкоглазый Нарышкин — по-моему, полный лох, из местных. Даже, скорее всего, не знает, что тут да как на самом деле. Им же платят хорошо, и поддержка понятно откуда — прут, как на дрожжах! — он отставил кружку и вдруг посерьёзнел, глядя на Веру. — Ты ведь помнишь, мы сюда, на вашу сторону, охотиться ходили только по договорённости с Лешим, ну, с Семёнычем. И он так же — к нам. И так испокон веков заведено — ну, бывает, пограбишь там, по мелочи, по курятникам, но это так, баловство, — он поморщился и потёр бок. — А этим — всё пофиг, у них и бабло, и схвачено везде, всё при них. Пришли — увидели, заграбастали. Вроде бы растят своих индюков на гормонах — да и ладно, ну и жрите их, богатейте, цены на индюшатину демпингуйте — но им этого мало, Вер. Понимаешь, они сюда как хозяева пришли, и помои свои, всякую химию машинами льют куда хотят — не потому, что им денег на нормальную утилизацию жалко, это они так местных, всех вокруг как бы «опускают» по своим понятиям. Как собаки бездомные, новую территорию метят. Бабла у этих хапуг — как у дурака фантиков, тут другое. Не просто так они тут строятся, и свалку отходов с дохнущей птицей неспроста на том месте прилепили, там же… — Ярослав вдруг осёкся и посуровел. — Короче, не твоё это дело, вот что я тебе скажу. И больше на эти всякие слушания не ходи, они там секут, кто-куда и чего, и память у них хорошая. — Да, прямо вот так и секут… — ей вдруг стало противно от того, что ни с того ни с сего с ней заговорили как с ребёнком, и она тронула дисплей телефона, отключая умиротворяющую музыку, шедшую фоном. — А вот интересно, если бы тут Семёныч был, они бы тоже вот так, опускали бы и метили, да? — Это ты к чему сейчас? — Ярослав вскинулся, отодвинув от себя сахарницу и кружку. — Думаешь, я этих барыг на гормонах боюсь? Да после того, как они крест у реки сволокли — их, по-хорошему, гнать отсюда взашей, не они тут договор заключали, не им знак рушить! — он презрительно хмыкнул. — А у твоего Семёныча — трагедия, у него баба в русалки откинулась, вот он и того, свалил раны зализы… — Да что ты несёшь?! Ты вообще его не знаешь, он, между прочим, очень надёжный друг, и вообще! — Ну да, потащил тебя через весь лес в самую ночь, кишка тонка была разобраться самому со своими проблемами! Да ты что несёшь, Вер, вспомни, как я тебя тогда вёз, а ты одна до кордона через лес шла. Да я потом все локти искусал, всё думал, пока его псина нас гоняла, как ты там с этим… — Никак!!! — Вера вскочила, в сердцах громко двинув стулом, и сверчок тут же замолчал. — Да вот если бы он был здесь, тёть Нина сказала, никакие бы индюшатники не влезли, сидели бы тихо на старом месте и не строились бы дальше, не захватывали! — Ну-ну, вон, значит, как, — недобро ухмыляясь, Ярослав медленно встал, подчёркнуто аккуратно задвинув за собой стул. — Не знаю, как бы он с ними там договаривался, но знаешь, и это вот точно — нет его здесь, и пока, насколько я знаю, возвращаться он не собирается. Пусто тут у вас, Вер, и на кордоне, в Чашниково. И в заказнике, и на пустоши у реки — пусто и глухо. А не должно быть так. Нет вашего Лешего — другие придут, свято место пусто не бывает, понятно тебе? Тоже мне, нашла защитника. Жидок на расправу оказался. Вера молчала, глядя на стоявшего Ярослава. Невольно она отметила про себя, как он раздался в плечах и взгляд его карих глаз, прикрытых светлой чёлкой, был тёмен и серьёзен. На улице уже совсем свечерело; полено оглушительно громко стрельнуло в наступившей тишине, которая, как камень, легла поверх всего того, что они только что наговорили. — Ладно. Раз так — давай, иди кому другому рассказывай, какой ты смелый. А у меня ещё не было друга лучше и надёжней, чем он. Почему-то совсем не кстати память услужливо подсунула ей картинку: вот она сидит, скорчившись под высоким речным берегом, а наверху бродит разъярённая корова. Упрямо тряхнув головой, Вера выпрямилась, сузив глаза и в упор пялясь на Ярика, который, с каким-то отчаянием, широко раскрыв глаза, тоже смотрел прямо на неё. — Спасибо за ужин, — он произнёс это подчёркнуто вежливо, знакомым движением смахнув чёлку с глаз и не торопясь, вышел в сенцы — а из них — на улицу. Тихо скрипнула дверь, на мгновение оттуда, с вечерней улицы, пахнуло в дом мокрым сеном и прохладой, и всё затихло. А Вера, стоя посреди своей маленькой кухни, в панике пыталась сообразить, что же такого они оба сейчас натворили.

***

Ночь она ожидаемо плохо спала, и, устав лупить глаза в испещрённый тенями веток потолок, села на кровати, не включая свет. В доме было прохладно; сверчок, к которому она уже давно привыкла, тоже затих, но Вере было неспокойно. На улице что-то происходило. Она медленно, стараясь не натолкнуться на мебель, добрела до окна кухни, которое выходило на задний двор. Отсюда было хорошо видно ночное небо, а огрод был скрыт в ночи. Свет от фонаря на дороге, перед домом, сюда не доставал. А на небе полыхали сухие зарницы, и Вера прильнула к холодному стеклу, замерев от увиденного. Там, где-то далеко, на Тамбовщине, из-под низких облаков били в землю частые, сухие молнии, без капли дождя. Их белые, сверкающие сполохи на частицу мгновения освещали всё вокруг яркой вспышкой, превращая окружающий пейзаж в потустороннюю, неестественную и фантастичискую картину. А частое мелькание кривых, разрывающих реальность молний — искажало привычный облик так хорошо знакомых окрестностей, пугая и завораживая до дрожи. Громовых разрядов, так часто бьющих в высушенную землю, было не слышно, либо это было слишком далеко, либо звук кто-то выключил, повернув тумблер громкости до отказа в самый ноль. Не было и ветра. Всё происходило в гнетущей ночной тишине, и от этого было особенно не по себе. Силуэт огромного старого тополя в полях то высвечивало сияющим вытянутым ввысь пятном, то его вычерчивало чёрным контражуром, когда небо позади дерева выплёскивало сверкаующую ярость небесного электричества. Лес за рекой, на тамбовской стороне, чернел в отблесках молний тёмной, непроглядной полосой, как рамка или граница всего этого светопредставления. Вере стало совсем не по себе, и она уже отлипла от окна, замутив холодные стёкла дыханием, отступая назад, в уютное тепло своего жилища, как что-то её заставило остановиться. По полю, прямо под этим самым тополем, брела крошечная человеческая фигурка, еле различимая отсюда. Нелепая, маленькая, она как будто никуда не спешила, а совсем наоборот — размахивала тонкими руками, не то ругаясь, не то дирижируя хаотичными небесными разрядами и как бы направляя ярость беснующихся молний. И было в этом её дёрганом, неровном ритме, чудом совпадавшим со вспышками слепящего света, что-то смутно знакомое… А вот что, Вера так и не поняла, отшатнувшись назад и задёрнув тонкую нитяную шторку.