Средняя полоса

      Сегодня были ещё одни публичные слушания, и их Вера не собиралась пропускать, теперь уже из принципа. Птицефабрика лезла напролом, а Чашниково пока упорно, хотя и не очень активно, сопротивлялось. Тёть Нина рассказывала Вере, что первая индюшатня появилась в деревне как-то исподволь, тишком и вроде бы не совсем законно. Не было никаких публичных слушаний и учёта мнения деревенских, и как потом выяснилось, вообще никаких разрешительных документов. Не было их и сейчас, но на жалобы и обращения вдруг оживившихся жителей, на самострой и захват земель во всякие там Роспотребнадзоры и прокуратуры, ответ был типичен, вернее, имелись бесмысленные отписки. Подтекстом шло одно: им всё можно, и никаких проверок и действий надзорные органы предпринимать не собирались. Странно было и то, что обладатели огромных особняков у леса, которые построились ещё тут во времена, когда в Чашниково был заповедник, осторожно помалкивали. Суетились и пытались как-то сопротивляться как раз самые обыкновенные деревенские, местные колхозные пенсионерки, да такие же пожилые переселенцы из города. И Вера по-своему понимала, в чём дело. Отгрохавшие тут дворцы состоятельные граждане явно побаивались, что всемогущие московские захватчики здесь не просто так, и при случае могли заняться проверкой благосостояния своих обвинителей. И если деревенским пенсионерам терять кроме скромного домика да пары сараев было нечего, то обладатели элитной недвижимости явно не имели безупречной деловой репутации. А их доходы — и подавно. А новые хозяева уже прилетали на вертолётах из Москвы, обозревали владения и присматривали лучшие земли для расширения. Это всё, плюс вчерашние слова Ярослава, сделали своё дело. Выехала она пораньше, чтобы, как обычно, прокатиться вдоль реки. День с самого раннего утра был хорош, обычного тумана ночью и утром не случилось, небо — ясным и почти по-летнему синим. Видимо, вчерашние зарницы окончательно отбили у атмосферных фронтов желание раздождиться. Вера уже подъехала к лесу, но на пути образовалось неожиданное препятствие. Здесь, на самом выезде с хутора, к коровнику, был небольшой пруд. Питал его ручей Белые воды, и несмотря на засуху, вода здесь всё же оставалась. Плавали тут деревенские гуси и утки, квакали лягушки, а по весне берега одевались в дымку цветущей черёмухи, благоухая на всю округу. За прудом начинался небольшой лесок, который потихоньку на свои нужды подрубал и растаскивал рачительный хозяин коровника, тот самый Нарышкин. На том месте, где ручей впадал в озерцо, дорога проходила через небольшой мостик, по которому как раз и можно было попасть в центр Чашниково. И прямиком на дороге, аккурат на узких мостках, блестел полированными лаковыми боками автомобиль. Двери его были распахнуты; одним колесом он, похоже, свесился вниз, к воде, а из салона разносилась оглушительно громкая музыка. Вера остановилась позади машины и пригляделась, нагнув голову и прищурившись. Солнце бликовало в пыльных тонированных стёклах заднего стекла, но в машине кто-то был. И этот кто-то просто заткнул и выезд и въезд на хутор из деревни. Владимирский центра-ал, ветер северный, Этапом из Твери, зла немерянно… Нестройный голос, не попадая в ноты, сипло подпевал. С другой стороны местечко на мосту ещё было, и Вера, оставив велосипед, осторожно обошла по самому краешку мостушки перекосившийся на одну сторону чёрный запылившийся автомобиль. Это была машина марки БМВ, явно не дешёвая, а на переднем сиденье, развалившись и задрав голову вверх, на подголовник, сидел и горланил подвыпивший водитель. Что он пьян, ясно было сразу; тут же, рядом на сиденье, валялся початый пузырь с остатками алкоголя. Мужик был голым по пояс, на потной коже отливали синью татуировки. Объёмное брюхо дядьки подоагивало в такт музыке, а лицо лоснилось от приглушённого света солнца, попадавшего в салон. Вера отступила назад, оглянувшись и чувствуя, как внутри закипает раздражение. Можно было объехать всё это безобразие по лесу, на велосипеде, но делать крюк через лес не очень-то и хотелось. Весь хутор как будто вымер; наверняка, все уже разъехались по своим делам, пока дорога была свободна. Хотя я банкова-ал, жизнь разме - няна, Но не очко обычно губит — а к одиннадцати ту-уз… Она вздрогнула от того, как громко мужик орнул концовку фразы, колыхнувшись всем своим грузным телом, и даже мостки под машиной жалобно скрипнули. Вера осторожно отодвинула распахнутую дверь машины и по самому краешку моста провела свой велик.       У сельского дома культуры толпился возбуждённый народ, и Вера быстро узнала, что собрание отменяется. Вернее, никакого собрания уже не нужно было. Глава района, оказывается, приехал сегодня в деревню пораньше, собрал каких-то местных депутатов и они всё ему подписали. Деревенские земли, прямо с живущими на них людьми, отныне переходили из земель сельхоз-назначения прямиком в промышленную зону, и теперь тут можно было строить всё, что пришлым захватчикам было угодно. В толпе громко обсуждающих новость. Вера уловила такие слова как «мусоросжигательный завод», «гавёные упыри» и «площадка компостирования органических отходов». — Да какая тебе площадка, гноище они тут хотят узаконить, которое вон, на Летнем хуторе уже навалили! Как оттуда заветреет, так не вздохнёшь! — могучего вида дед с окладистой седой бородой, сдержанно выругавшись, добавил: — А всё он, Нарыська проклятый. Он им свои земли под первую фабрику подсунул, рожа монгольская… — Да уж тебе-то, Григорий, видней, ты тут всё рассказывал, что кузни откроются, пришлым заказы ковать! Вот, наковали цепи себе, да только из помёта индюшиного… — А чё делай, чё не делай — всё одно они тут своё возмут, — худой мужичонка с хитрыми глазками и в потрёпаной панамке цвета хаки довольно посмеивался, демонстрируя почти полное отсутствие зубов. — Пишите, не пишите, хоть в прокуратуры, хоть в эти, природнадзоры — а всё толку ноль! — он закивал и, сгорбившись, прикурил, явно получая удовольствие от своего злорадного пессимизма. — Всё по понятиям у этих, у московских, и видали они всю эту писанину! На руках у дядьки были набиты синие татуировки, и Вера подумала, что мужичок-то, скорее всего, бывший сиделец. — Да ты, ворона старая, вместо, чтоб каркать, уж лучше бы помолчал! Его перебила сухонькая пожилая женщина, толкнув локтём в бок. Она явно злилась на пессимистические прогнозы бывалого мужичка, но Вера чётко осознала, что злость эта рождается от того, что тётка понимает, что он прав. И она тоже злилась на этого довольного чем-то дядьку, смуглого под своей панамкой, как старая картофелина, злорадствующего их общему неминуемому поражению, но всё же говорящему неприятную правду. И это его хитое удовольствие, злость тётки — всё было так понятно, так обескураживающе грустно и в конечном счёте, безнадёжно. Вера, оглянувшись на далёкий тамбовский лес за речкой, на гудящую в бесполезной ярости толпу, почувствовала и свою беспомощность. Пошумев и потоптавшись у дверей закрытого ДК, народ потихоньку разошёлся. Дело было сделано, земли выведены из их исконного предназначения, и теперь оставалось только одно: ждать, когда новые хозяева Чашниковских полей и лесов возьмутся за дело. Вера, понуро свесив голову, тихо побрела к магазину. Теперь, после вчерашней ссоры с Ярославом, казалось, ей снова было всё не радо здесь. Но уезжать она пока не собиралась. Жаркое марево накрыло деревню; вслед за проехавшим автомобилем по сельской дороге тянулся в недвижном воздухе широкий шлейф пыли. За машиной пронеслась чёрная собака, остервенело лая и захлёбываясь от азарта и чисто собачьей, бессмысленной злобы. Всё было, на первый взгляд, как обычно, но тревога и напряжение как будто повисли в не по сезону душном и сухом воздухе Чашниково. Такая погода в середине сентября была, мягко говоря, нетипична. И тогда Вера решила искупаться в речке.

***

      Вдоль реки, на приличном удалении от берега, по вытоптанной стадами пустоши, бродила парочка аистов. Замерев и забыв обо всём, Вера пялилась вот уже минут пятнадцать на них, присев на берегу и ещё не согревшись после купания. Изящные, кипельно-белые, с чёрными окантовкой крыльев по краям длинных перьев-пальцев, эти величественные птицы неспешно ходили по пустоши, между рекой и лесом, как будто жили здесь всегда. Ярко-красные удлинённые клювы были заметны издалека, и зрелище завораживало. Там, ближе к лесу, по руслу полусухой старицы, ещё оставались заросшие камышом и хвощём болотца. Видимо, по теперешней засухе они и привлекли этих гастролёров. Здесь, в Чашниково, их отродясь не видели, по крайней мере Вера ни разу о таком чуде не слыхала. Цапли тут встречались довольно часто, и их крупные желтовато-белые тушки, торчащие на болотцах в вечном оцепенении, никого не удивляли. Со стороны Тамбовской области к аистам медленно подбиралось стадо чёрных коров, доедая подсохшие остатки летнего разнотравья. Вера, наконец оторвавшись от завораживающего зрелища, стала одеваться, неловко оступаясь в колючей сухой траве. А в речку пришлось лезть голышом, благо вокруг никого не было, купальник она, естественно, с собой не взяла. Вода вполне ожидаемо была очень холодной, несмотря на то, что Пальна порядком обмелела. Обычно холод Веру не пугал, но купание сегодня не задалось. И причина была совсем не в неожиданном явлении аистов. Уже войдя в воду и чутко прислушиваясь к окружающему миру, она жмурила глаза от мелькающей яркости водяных бликов, искажающих очертания твёрдого песочного дна и испытывая настоящий восторг. Водяная рябь плескалась, охлаждая кожу, комкая мысли в голове и заставляя полностью отдаться ощущениям — холод реки и отрезвлял, и ошеломлял одновременно. И весь окружающий мир в эти мгновения казался нестерпимо ярким и реальным — как это погружение в затягивающе - тёмный холод после жаркого, невыносимо солнечного и тревожного дня. Всё, всё смывала речная вода, в которой был шум летних дождей, холод талого снега с прошлой весны, ночные страхи из мутных лесных туманов и синь низкого осеннего неба. Пару раз окунувшись по глаза, Вера, выпрыгивая из речных вод, громко дыша и фыркая, уже почти забылась — и тут, тронув локтём широкий лист кубышки, плавно качающийся совсем рядом, оторопела, остановившись и тяжело дыша. Соцветия этих водяных лилий были уже немногочисленны, а вот листьев, округлых и лоснящихся от влаги, тут было множество. И с ними было что-то не так. Вся поверхность была покрыта отвратительного вида заедами-следами от червей. А вместо червей на листьях сидели красноватые личинки колорадского жука, медленно проедая в пористой мякоти листьев дорожки. И это было отвратительно до жути. Одевшись, Вера с отвращением оглянулась на реку. Ей сейчас казалось, что она испачкалась в воде, удовольствие и иллюзия единения со стихией — всё было потеряно безвозвратно. Пнув смятую баклашку, попавшуюся под ногу, она ухватилась за руль велосипеда, напоследок хмуро оглядев берег. Неожиданно в глаза бросилась всякая всячина: объеденный коровами под самый корень молоденький куст ивняка, вытоптанная трава; то там, то здесь, валялись сплющенные пластиковые стаканчики, скомканные салфетки и расколотые пивные бутылки. Старое разорённое кострище темнело неровной угольной залысиной посреди пожухшей травы. Тут же валялась пыльная автомобильная покрышка. Раньше почему-то всего этого не было видно, либо трава была выше, либо полноводная Пальна смывала подобное добро прочь, унося своими очищающими водами то, что было так бездумно брошено человеком. А ещё она подумала, что вот уже который раз забывает взять с собой мусорный мешок, чтобы хотя бы частично убраться по дороге. Время близилось к обеду, и нужно было ехать домой.

***

— Ой-ой, Веронька, и что же, ничего-то не выходит, да? Задавят нас эти индюшатники, завалют своим помётом по самое не балуй… — тёть Нина стояла на дороге с соседом, жившим за поворотом хуторской улицы. — Вот, Пётр говорит, и слушаний не будет, и ничего не будет, всё они уже порасхватали, всю нашу землицу под свои гноища разберут, ироды заезжие… — Не заезжие, а эти, узкоглазые, — Пётр, тощий и невысокий мужик в кепке смачно сплюнул, тихонько ругнувшись. — Свои тут подсуетились. Вон, Нарыська, морда монгольская, запродал им тишком свои гектары под первую индюшатню, подлец. А уж если эти деляги тут завелись, теперь расползутся, как черви. — А кто такой этот Нарыська? — Вера не раз слышала про местного фермера-бизнесмена Нарышкина, но представление о нём имела слабое. — Деляга один, из местных. В девяностые тут наприхватизировал много чего, земли колхозной в паях у народа то понаскупал за копейку, а то и приписал вон, у прошлого главы поселкового. А теперь приторговывает, зар-раза, — Пётр снова ругнулся и Вера сделала вид, что разглядывает свои сапоги, оторопев от волны перегара, идущего от него. — А я там у реки аистов видела, представляете? — тему разговора хотелось сменить. — Будут тебе тут и аисты, и ещё кой-чего похлеще, — Пётр явно разошёлся и не собирался так просто сворачивать с наезженной колеи. — Я вот сегодня на слушания ехал, смотрю — машина ихняя шпарит, с индюшатника. Оранжевая бочка такая, ассенизаторская. Шасть — и свернула в лес, на заказник, а я за ней. Заешь, что они там делали, в лесу-то, а? — он наклонился к Вере, вновь дыхнув на неё спиртовым смрадом. — Химию свою в лес свозят, льют туды, прямо под сосны, а мы потом ходим, грибы собираем. А ты — аисты, речка… Щас по весне всё это и до Пальны дотечёт, если уже не дотекло. — Так постойте, как же, сливают... — Вера сглотнула, пятясь назад вместе с велосипедом. — У них же могильник специальный есть, на Летнем Хуторе, там, в полях? — Переполнился их могильник, каюк ему. Вон, видали, что с колодцами по всей округе? Вода сошла, а из скважин жижа рыжая прёт, как на помёте ихнем настоянная. — Он повернулся к тёть Нине, которая, обхватив подбородок сухонькой ручкой, мелко и быстро кивала головой, пригорюнившись. — Ты ж знаешь, Патрикевна, что там раньше, на Летнем хуторе было, да? Куды баб каменных подевали, знаешь? Кто их себе на огрод сволок, в энту, — он нахмурился и затряс лохматой головой, мучительно силясь что-то вспомнить, морща смуглое до черноты лицо, — в как её… О! В екибану! В екибане у него бабы каменные вкопанные стоят, на заказнике! А кто знает, зачем эти истуканы там, на хуторе стояли, а? — Пётр повернулся к Вере и она предусмотрительно задержала дыхание. — Да можь они, эти бабы, какую-нибудь нечисть басурманскую там стерегли, чтоб ента зараза из земли не повылазила. А то вон, крест свернули, в реке валяется, а на месте капища — говна навалили. Суки, б-дь… Покосившись на Веру, тёть Нина нахмурилась и толкнула всё ещё цветисто ругающегося Петра. — Так, ну и хватит тут, при Полиничне-то! Колодцы твои уже давно сохнут, года с четыре. А Пальна обмелела, так у меня капуста на огороде сохнет, и что? Дождя нет, вот и все беды от этого, а не от твоих баб, и в не екибане этой. — А на речке колорадский жук кувшинки ест, его личинок там на листьях полно… — Вера неловко замолчала, потому что Пётр и тёть Нина оба уставились на неё. — Я такого ещё ни разу не видела, чтобы в речке жуки кувшинки ели как картошку. Тёть Нина только-только что-то собралась ей ответить, но тут их перебили. Петра кто-то звал от его дома, за поворотом. Оказалось, та самая машина, которую Вера видела на мостках, за коровником, наконец кому-то сильно помешала, и искали тракториста, чтобы «дёрнуть этого ушлёпка отсюдова к чертям». Пётр, снова смачно разругавшись, поплёлся домой. Он работал трактористом на местной ферме, и всегда был не прочь срубить сотку-другую по случаю. — Вот, все у них виноваты, то бабы не там стоят, то колодцы сохнут, — тёть Нина с неодобрением смотрела ему вслед. — Тока повод дай напиться, да посудачить, кто тут крайний. — А кто этих баб-то сволок, а? Про что это он? — Вера дышала полной грудью, наслаждаясь свежестью неожиданно сладкого деревенского воздуха. — А то про кого же, про Нарыську нашенского. Там же, на Летнем Хуторе, в полях, за лесополосами, каменный истукан стоял, а вот всего один и остался, остальных ещё до войны поизвели. Из музея приезжали, хотели забрать, да больно тяжёлый, крана в районе такого нет. А Нарыська-то, как земли все по паям поскупил, пришлым, вон, запродал — к себе в огород его и сволок. У него-то и кран нашёлся, и трактор, и всё что хошь. Там теперь, где баба та стояла, у них гноище от индюшатника, всю падаль туда везут и говна. Ох, Вера, ох чую, хоть и привирает Петька, а добра от этих индюшатников не жди. И правда, может, это они нашу Пальну-то заморили, а? Что ни говори, а вода — она везде вода, хоть в реке, хоть в колодце… Вон, за поворотом, видела, колодец провалился? Так его теперь никто и рубить заново не будет, воды-то в нём уже давно нет. — Тёть Нина вдруг прищурилась и озорно тронула Веру локтём, подмигнув. — Ой, да как же это я забыла-то, а? Тут с Тамбовской сторонки к тебе кавалер захаживал, спортсмен который. Ой, смотри, Верунь, не сменяй нашенского на нищенского, а? Вон как вернётся Семёныч, что ж я ему тады скажу-то, а? А то там вон, Пётр говорит, и на кордоне какая-то жизнь пошла, вроде свет вчерась горел. Не слыхала чего, а? — Игорь Семёнович вернулся? — Вера замерла, а на сердце стало тревожно и даже как будто сдавило. — Это что, точно? — Ой, ой, гляди-ка, прямо побледнела, — соседка, оседлав своего любимого конька, поищурилась и прямо помолодела на глазах. — Ну вот, а я и смотрю, чегой-то этот спортсмен нарисовался? Видать, кто первый встал, того и тапки, а? — уловив движение Веры, которая уже дёрнула велосипед за руль, тёть Нина резко сменила тон, вмиг посерьёзнев. — Ты смотри, Вера, Семёныч он мужик не простой, а с тараканами. Небось, вернулся, и в запой теперь ударится. Ты бы обождала с недельку, пусть бы он там отсочал слегка, с дороги-то… — Да ну вас, опять вы за своё, — Вера хотела ещё что-то спросить у тёть Нины, но известия о том, что Ярослав сюда приходил, да и Игорь вернулся, её не на шутку взволновали. Чуть притихшее чувство вины снова дало о себе знать, и в голове упорно крутилась дурацкая фраза, сказанная голосом Патрикеевны: «старая любовь не ржавеет». А глянув на свой телефон, она с удивлением увидела пару неотвеченных звонков. Звонил ей Ярик Упырь, конечно же. А совсем не Ветров. Кое-как отделавшись от тёть Нины, Вера несколько секунд, закрывшись в тёмных сенцах, лихорадочно соображала, стоит ли ей перезванивать. Рассудив, что, по сути, в большей степени в их дурацкой ссоре виновата именно она, быстро, чтобы не передумать, набрала его номер. — Вер, привет. Слушай, тут такое дело. Кажется, на кордоне у лешего кто-то есть. Ты не знаешь, это Ветров вернулся или нет? Шумно сглотнув, Вера на мгновение зажмурилась. — Не знаю. Я вообще ничего не знаю. Ярик. Ты, пожалуйста, не обижайся на меня, ладно? Я не хотела тебя… — Да всё я понял, брось. Давай, подъезжай к коровнику часам к пяти, наведаемся к нему в гости, пора тут кое-что прояснить.