Средняя полоса

      Депутатский дом, к Вериному разочарованию, мало чем отличался от остальных в деревне. Разве что располагался в крайне удачном месте, вдаваясь хвостами огорода в лес. Это было явно древнее строение, с перекрытой новой черепичной крышей и двухэтажной пристройкой, покрытой модным, под жёлтые брёвна, сайдингом. Вообще, кто побогаче, строились из ровного, гладенько-красного кирпича, а сайдингом обшиваться считалось так себе, даже таким красивым. А ещё у депутатского жилища росла огромная берёза, и совсем рядом, соприкасаясь кронами, высокий, немного отклонившийся от своей белоствольной соседки, дуб. Солнце уже садилось, и в его тревожно-красноватых лучах ещё остававшаяся зелёной поросль алела и золотилась, как будто в отсветах костра. — Дед Григорий, можно к тебе? — оставив их велосипеды у калитки, Ярослав громко крикнул, и в ответ залаяла собака. — А? Чего тебе, Ярик? У вас там, на лесничестве, свой тамбовский авторитет имеется, по волчьей части, или ты по охотничьему делу… — высокий дородный мужчина лет семидесяти осёкся, увидев Веру. А Вера, неловко переминаясь с ноги на ногу, с удивлением узнала в высоком, бородатом деде того самого Григория, которого видела у дверей Дома Культуры, после несостоявшихся публичных слушаний. Он был бородат и мало отличался от обычного деревенского жителя, но под пристальным взглядом его светло-серых глаз ей стало неуютно. — Да это своя, она в курсе, — протянув Григорию руку, Ярослав кивнул на вздрагивающую от ударов дверь во внутренний дворик, о которую бился с той стороны заливающийся лаем пёс. — Что, на цепи его, что ли, держишь? — Да нет, что ж я, зверь, что ли? — не выпуская его руку, дед Григорий подмигнул Вере. — С недельку назад тут к нам по курам да гусям какой-то приблудный заваливался, так вот Серко, видать, его хорошенько запомнил. — У нас дело есть к тебе, про индюшатников. — Ярослав и ухом не повёл, когда речь зашла о похищенных гусях, оставшись серьёзным и подчёркнуто деловитым. — Там, на кордоне, у Ветрова… — А, вон ты про что, — дед вздохнул и пару раз медленно кивнул, огладив короткую бороду. — Так свято место пусто не бывает. С крестом-то новым видал, что сделалось? А ты говоришь, кордон. Ладно, пошли, вон, в баньку, там и поговорим. Я квас отцедил с утра, снимите пробу. Оставив за спиной всё ещё скребущегося в дверь и захлёбывающегося лаем и злобой пса, они прошли вглубь старого фруктового сада. Сруб под баню стоял у самого леса, и его потемневшие бревенчатые стены украшала целая коллекция всякой вышедшей из употребления деревенской утвари: ржавый серп, цеп на длинной палке, лезвия кос и обрывки цепей с кованными обручами. И ещё что-то, чему Вера применения не знала. Маленькие окошки предбанника на тёмном срубе отражали вечернее свечение небес, сияя оранжевыми светочами на серо-холодном дереве. Тут же, совсем рядом с банькой, стоял деревянный колодец с журавлём-рассохой. Начинающие краснеть листья большой поникшей черёмухи, усыпанной зрелыми гроздьями чёрных ягод-бусин, уже устилали и щебневую дорожку, и низко скошенную пожелтевшую траву. — Вот, кваску не хотите? С мятой, — с удовольствием согласившись, они некоторое время молча глотали холодный, густой квас, опустившись на длинную скамью в прохладном предбаннике. Дед Григорий, не торопясь, набил себе трубку. В мутноватое оконце билась муха, заставляя беленькую куцую занавесочку подпрыгивать на тонкой верёвочке, а из приоткрытой двери парилки тянуло прохладной влагой и берёзовым дёгтем. — Так, значит, про гуся ты и слышать не хочешь. Ну-ну, — прищуренные глаза Григория смеялись, а в лохматую седую бороду он пристроил ловко раскуренную лаковую трубочку. — Зачем пришёл-то на нашу сторону? — Дед Григорий, да ладно тебе, — Ярослав, утерев губы, гокнул пустым стаканом о дощатый стол. — Ну, свои же люди, сочтёмся. Вон, бательник как с пасеки мёда накачает, я к тебе ещё загляну с приветом. Тут вопрос в другом, что с индюшатниками-то делать? — А что с ними сделаешь? — выпустив облачко пахучего дымка, Григорий кивнул Вере, предлагая ещё кваса, а получив отказ, посерьёзнел. — Тут дело такое, Ярослав-гуся-задрав. Это же у них социально-ответственный бизнес, понимаешь? Они, вон, у ДК будут детскую площадку строить, «Деревня Индюшкино» называется. То есть все мы — уже в их деревне живём, не Чашниково, а Индюшкино, понял? Мы им на днях проект в поселковом правлении утверждали. — Это что же, в Чашниково теперь мелкая братва индюшатами зваться будет? Через детей подъезжают, с дальним заходом? — Ярик явно напрягся за гуся. — А ещё они на школьный спортзал денег дадут, на новые окна. — А бочки с гавном они тоже за так дадут, да? И в лесу, и у реки уже видели, как они своё дерьмище сливали. — Да если бы одно дерьмище, а то дело-то не только помётом пахнет, — Григорий убрал трёхлитровую банку в невысокий пузатый холодильник, родом явно из двадцатого века. — У них там, в убойных цехах, после смены всё кислотой и хлором дезинфицируется, а договора об утилизации ни с какой фирмой нет. Так что после их говна не то что грибы собирать, там и дышать теперь опасно. Не говоря уже о загрязнении реки и подземных вод. Колодцы-то неспроста сохнут. — И что же? — Ярослав медленно закипал, а Вера, не моргая, переводила взгляд с одного на другого. — А то, что выгодопреобретатель у этих фабрикантов очень высоко сидит, в столице, отсюда не видать. Баба какая-то начальственная, говорят. И потому делать они тут могут всё, что захотят. Захотят — и старый крест повалят, захотят — и к вам, на Тамбовскую сторону попрутся, и вот тогда-а… На секунду Вере показалось, что в выцветших серо-зелёных глазах мужчины под кустистыми седыми бровями что-то мелькнуло, и Ярослав, сжав рукой край стола, рефлекторно отодвинулся вместе со скамьёй и Верой, сидящей на ней, немного назад. Скрежет по дереву прозвучал в наступившей тишине, как выстрел. Но ничего не произошло. Они просто посидели в напряжённом молчании пару минут. — Говорят, у них там уже и Пальна на побегушках? — неожиданно ловко нагнувшись, Григорий выбил потухшую трубку в маленький камин за своей спиной. — Не слыхал такого? — Нет, да сказки всё это, не бывает такого, — Ярослав быстро взглянул на Веру и тихо добавил: — Не тронут они старый крест, это уж… совсем надо отмороженными быть. Мы сегодня на кордоне были, там, кажется, их директору, Васильеву, какой-то татуированный лысый москвич что-то по обряду втирал. Да только ничего у них не вышло, пара перьев на носу повылезла, да и всё. — А кто ещё там был? Женщины пожилой не было, в светлом мятом платьице, как с чужого плеча? — Постойте, так я же такую видела, — Вера встрепенулась, встряв в их непонятный разговор. — На первых слушаниях, там старушка бродила по близости. Так она, вроде, пьяная была. А сегодня на кордоне с ними девушка была, Ярослав вот сказал, что это шма… - она осеклась. — То девица, то старуха горемычная… Не вода в реке бежит, а огонь горит, выше лесу пламя полыхает.* Вода и огонь, коли захотеть, любой вид примут, — Григорий кивнул, задумавшись и опустив голову. Несколько мгновений они все вместе молчали, слушая шум ветра в лесу и далёкое коровье мычание на ферме. — И что, и правда прямо как старуха была? А никто из местных не признал? — Как старуха, да. Странная такая, оборванная, как выпивши будто. Что-то говорила ещё: не то чего-то боялась, или потерялась, домой дорогу не могла… — она замолчала, потому что лицо деда Григория исказилось, и он опять отвернулся от них, оглаживая бороду с проседью крупной рукой, явно стараясь с собой совладать. Вера потерянно оглянулась на Ярика, но в его глазах было ровно столько же понимания, как и в её. — Выманили всё-таки, обездолили нашу Пальнушку… — когда он повернулся, в глазах его не было ни капли печали, а только чистая, почти звериная ярость. — Ну, что ж, значит, время пришло.       Они потом сидели в тёмной бане до самой темноты, и от того, что Вера услышала, ей стало сильно не по себе. Ярослав и дед Григорий, ничуть не смущаясь позднего времени, говорили и говорили, неохотно отвечая на её вопросы, и теперь было понятно одно: пришлые, решив захватить территорию, действовали не по правилам, и это не сулило ничего хорошего. Ни для кого. — А крест новый свернули — так это чтобы договор свой заключить, когда старый развалится, дело это не такое быстрое. Чтобы связи старые порвать, время нужно. — Григорий, положив на стол крупные руки, постоянно сжимал их в кулаки, не замечая этого. — Тот крест ещё я с отцом ставил, в конце восьмидесятых, когда прежний договор к концу подошёл. Старый-то крест ещё Бог знает с каких времён тут, его ещё старые ковали делали до семнадцатого года, чтобы, значит, в мире всем со всеми жить — и с Явью, и с Навью. — А когда… Что за договор? — Вера, глядя попеременно то на Ярослава, то на Григория, только сейчас понимала, что… Что ничего она до сих пор не понимала вообще. — До революции, до семнадцатого, свои уговоры были, другие знаки ставили, сейчас их уже не осталось. А до этого, до крестов, то курганы рыли, то истуканов каменных — дело-то уже давнее и тёмное, теперь уже никто точно не скажет. Люди же, считай, на этой земле не за так живут, а по божьему разумению, да только помимо людского роду, есть тут и ещё насельники разные. — И что же от этого договора, люди плохое делать перестали? Или морозы не такие злые? В чём смысл? — Вера подала голос, не умея понять и вместить в себя всю эту фантасмогорию. — Да нет, причём тут морозы. Раньше, вон, на русальей неделе девушку русалкой обряжали, в молодую рожь пускали, чтобы урожай сохранить. А дядьке баннику, — Григорий мотнул головой в сторону приоткрытой двери парилки, где сгущалась влажная темень, — краюху оставляли, с мылом и веником, чтобы не серчал и православных кипятком не шпарил. А потом всё это как-то изжилось, а дальше же надо было с ними со всеми существовать. А сейчас, хоть крест поставили, и то ладно, вроде и крест православный, и в то же время на том кресту кто ленточку повяжет, кто веночек оставит. А ещё на русалью неделю под него — бабы и бусы, и гребешки деревянные, рушники и платьица кладут. Особенно те, у кого русалки в родне бывали. Не должен человек матери-природе вредить, и другим жить давать, тогда и ему, человеку, и в охоте повезёт, и в урожае, и во всех делах, роду на преумножение. В говоре деда Григория, вроде как депутата, перемежались и смешивались, сосуществовали странные вещи: тут он утверждал план постройки детской площадки, а здесь — рассказывал про реку Пальну, которая то огнём горит, то водой бежит… Вера устало выдохнула и покосилась на Ярослава. Его татуировки на сильных руках и шее были плохо видны, но только сейчас она задумалась, что же это за узоры такие, напоминающие не то кельтскую вязь, не то старославянские заглавные буквицы. И почему похожие украшали пузо и торс того самого мужика-индюшатника на кордоне? — Это как, когда русалки в родне? — Вера почувствовала, как по спине пробежал холодок, когда она вспомнила злую и несчастную Оксанку. — А так, кто сам потонет, по своей воле, а кого река, пока не было договора, так сама брала. — Моя мамка туда ходила, у неё бабка двоюродная утонула. Не здесь, правда, а в Казинке, — Ярослав поморщился. — И до сих пор раз в году туда таскается, говорит, не могла она сама такое с собой сделать, а пропала как раз между одним и другим сроком... — Да кто теперь скажет… — Григорий зажёг настенный светильник, и в его мутно-белый стеклянный плафон тут же гулко врезался ошалевший бражник. — Там, в Казинке, церковь есть, а все русалки от звона колокольного подальше норовят, звук же по воде хорошо идёт. Вот она, небось, тут и ошивается, мамкина бабка. — Он хмуро глянул на Веру. — Не знаем мы, как в старые времена предки наши с этими насельцами ладили, как договаривались. Сейчас и академики, и целые институты это всё изучают, вон, книжек сколько по фольклору повыпустили, а всё одно — толку то мало. Не умеет человек с собой и природой в мире жить, ни себе покоя, ни всему миру вокруг. И эти вот, четверолапые, гусогрызы тамбовские, тоже не от хорошей жизни появились, — Григорий кивнул на угрюмого Ярослава, скрестившего руки на груди. — Значит, в какое-то время либо договор был нарушен, либо, наоборот, с голодухи в лес подались, или люди друг другу волками стали. — Давай-ка не будем, сам-то ты… — Не про меня речь, однако, — Григорий хмуро зыркнул из-под кустистых бровей. — Так, значит, это ты тогда Ветрова на Стрибожий день от русалки отвадила? — Не я одна. Вот, Ярослав и Витёк помогали. — Так они не ему, они же тебе помогали, ты же туда завязалась, в ту историю. — Это же всё Оксанка, она мою подружку, Маринку, у ручья подловила и сглазила, или как там у вас называется! — Вера подалась вперёд, глянув на безучастного Ярика, который в полутьме предбанника, кажется, совсем ушёл в свои мысли. — Из-за ленты, которую у неё забрали. Она же потом меня шантажировала, в лесу кинулась — и… — Вот-вот, шатажировала. А природа, у которой только берём, и ещё потом берём, да огрызки с помоями в обратку кидаем — она шантажировать не станет. А потопами, мором и смерчами за то отплатит, и тогда — хошь, ножи в неё кидай, цепами да батогами смерчи бей — а ей всё одно. Ещё мой дед рассказывал, тут и до реки, и вокруг Чашниково — всё в лесах было, и ни половодья по весне не было, чтоб дома сносило, ни засухи, вот как сейчас. А без леса, да ещё вот так кресты сшибать, и помои кровавые с химией разливать — что получится? — Это они, вроде как, местных опускают, свою крутость показывают, — Ярослав размял плечи, вздохнув. — Самоутверждаются. Только как же они сами-то без договора, не пойму? Что, если их индюшатню, допустим, по весне смоет, они что, обрадуются? — Они свой договор заключить хотят, на своих условиях. Да только условия их — противны и природе, и человеку, вот они Пальну-то и выманили. Крест свернули, воду в реке — потравили, чтобы она туда вернуться не смогла. Ты вот, наверное, не обращал внимания, а вокруг, по берегам, видал, сколько мусора стало? И это не значит, что человек прямо сейчас больше бросает, это река уже больше в себя ничего принять не может. — А я в речке, на кувшинках, колорадских жуков видела. — Так ещё не то увидим. Погоди, потянутся из Пальны все её жители: и нежить, и рыба, и русалки, и ещё бог весть что. Она теперь, Пальнушка, места себе не находит, ни в реку загаженную ей не вернуться, в новое русло не уйти, поверху всё в плотинах да в отстойниках. Вот и мучается, гибнет среди людей. — А как вернуть её, назад, в старое русло? Мусор, что ли, поубирать? — Ярослав явно не верил россказням деда Григория про очеловечивание реки. — Что ж она в виде бабки-побирушки тут бродит, да ещё и к этим, к упырям в руки далась? — А она как дитя неразумное теперь. Пока в берегах, да с лесом и с притоками, деревнями и полями объятая — мудрость и сила в ней великая. А так — дитя малое от матери оторви, да на мороз брось — много ли толку будет? Им сила её нужна, закабалить хотят и соки все выжать. Вон, на гноище, и баб каменных своротили, и говен своих навезли. А это ведь тоже чей-то древний договор был, а истуканы те его стерегли. Только вот чей, уже толком никто не упомнишь… Про свои-то кресты мало знаем, а уж что на том холму, да под ним — страшно подумать. И что там из-под земли скоро полезет — представить даже не могу. Будет предел - сметёт всех, не разбирая, и правых, и виноватых. — Так что же делать-то, а? — Ярик даже стукнул раскрытой ладонью по столу, заставив пустые стаканы глухо звякнуть. — Дед Григорий, ты же тут авторитет и, вон, депутат даже! Знаешь, что делать, так научи! Вздохнув, дед Григорий медленно, не спеша поднялся и прикрыл дверь в парилку. Настенный светильник освещал деревянные стены предбанника ровным тёплым светом, падая ровным четырёхугольником на скошенную траву снаружи. Сверчки, перепутавшие осень с летом, журчали свои песни в облетевшей черёмухе; сумерки медленно перетекали в ночь, оставляя над горизонтом жёлто-оранжевую полоску заката. — Если бы я знал, то сказал бы, — он повернулся к ним. — Пальну надо спасать, вызволить от них, а вот как… Как они её выманили, и что у них за такая власть над нею — этого я вам не скажу. Она сама-то непостоянная, вон, стариц по полю сколько много, болотцами в камышах поросли. А если зарвались, то река, глядишь, и сама всё управит - только сделает всё по-своему, а то и вон, заодно с каменной бабой дел наворочают. Тут бы всей деревне уцелеть, а не только той фабрике... — Так, говоришь, идола с подземного холма своротили? — Ярослав, поставив локти на стол, сузил глаза, наклонившись вперёд. — А почему холм подземным зовут? — Вера, уже подхватив его мысль и вспомнив слова тракториста Петра, толкнула Ярика плечом. — Если он холм, так высокий же. — Потому что просел, не одна тыща лет прошла, как его отсыпали, — Григорий нахмурился. — Да, давненько я на тот холм не глядел. Говорят, срыли его, чтобы на его месте гноище устроить, а вот зачем они туда рыться полезли, а потом помои свои валить — вот это вот вопрос… — Вот этим и займёмся для начала, — хлопнув по столу руками, Ярослав встал, чуть не свалив Веру резким движением с шаткой скамьи. — Ну, встретишь Василису Степанну, привет ей передавай, — усмехнулся в бороду Григорий. — Да не сезон уже, хватит так шутить, — Ярослав поморщился, втавая и разминая плечи. — Ладно, утро вечера мудренее. Вера, конечно же, хотела спросить, кто это такая, Василиса Степановна, но потом как-то во время прощания и обратной дороги так и не вспомнила об этом.