Средняя полоса

— Да что же это такое… — Вера, щуря слезящиеся глаза, закрывала нос и пол-лица согнутой в локте рукой. — Дышать же невозможно! На, держи, — она бросила на колени Ярослава тонкий шёлковый платочек, заранее сбрызнутый аптечным апельсиновым маслом. Ярик, поставив машину на ручник, в отличии от неё, держался молодцом. — Слушай, ну перестань уже, а? — он поморщился, засовывая в карман лёгкой куртки телефон и гомонок с документами. — А вот представь, каково мне с моим волчьим нюхом. Хватит, пошли уже! Выйдя из машины, он вскоре поддерживал для Веры дверь с другой стороны. Она, завязав лицо цветастым шёлковым платком, выбралась из Тойоты Ярика, тут же водрузив на нос большие солнечные очки. — А это ещё зачем, так меньше воняет, что ли? — Ярослав всё не унимался. — Вер, ты прямо как гибрид ковбоя со стрекозой. Хочешь, у меня в багажнике шляпа есть, спецом для ковбойского образа, с вышивкой бисером, я её вместе с бумерангом из Австралии привёз, вот сейчас… Толчок острым локтем под рёбра прервал его шуточки, и он, всё ещё усмехаясь и подмигивая Вере, тоже завязал себе нос. Потом помог ей нацепить за спину рюкзак с нехитрым исследовательским скарбом: пауэрбанк для смартфона, перчатки, влажные салфетки, пара мусорных мешков и канцелярский нож. А вокруг — расстилались поля, уже сжатые и нет, с пожухшей, поломанной рожью и овсом. Лесополосы между ними начали желтеть, здесь они сходились под неправильным углом, а за ближней начинался глубокий овраг. А прямо перед ними, раскинувшись на добрые полкилометра, расстилалось и переливалось в парах зловонных испарений чашниковское гноище. О том, что тут когда-то мог быть холм, и речи теперь быть не могло. Срытое бульдозерами, огороженное положенными друг на друга бетонными блоками, гноище процветало и испускало вовне чудовищное, поистине легендарное, какое-то былинное зловоние. Полчище шустрых мух и слепней вилось над ним, и несколько разведывательных взводов мушья уже облепило машину Ярика. Вера и Ярослав им явно были неинтересны. Летели они, видимо, на разогретый металл чёрной Тойоты, да и апельсиновое масло всё же делало своё дело. Вера подняла голову и сквозь затемнённые линзы посмотрела на солнце, сияющее в безоблачно-голубом небе. Древнее светило грело и лелеяло всякую жизнь, существующую здесь, внизу. Когда-то, миллионы лет назад, оно дало жизнь слабому ростку живого, каким-то неведомым чудом зародившемуся на этой земле. Сейчас его лучи грели не по сезону тёплый осенний воздух, пожухшие лесополосы, пересушенную землю, чахнущую без дождя. А в гниющих массах преющей органики, и бог знает чего ещё, тоже, видимо, зарождалась какая-то новая, неведомая здешним чашниковским обитателям, жизнь. Могильник отходов, стеснительно именуемый фабрикантами-индюшатниками «площадкой компостирования», медленно и непрестанно бродил, перерождаясь в нечто таинственное и извлекая из себя то газы, то новые полчища отвратительных запахов, насекомых и червей. Почему-то у Веры в воображении стали оживать странные образы: кочевники, с гиканьем и воплями несущиеся на всём скаку и поджигающие соломенные крыши хат, пожарища и дымный смрад, плывущий над этой самой землёй; огромные каменные изваяния, своими длинными тенями перечёркивающие пути-дороги, ведущие назад, в дикие леса и степи… Она тряхнула головой, прогоняя морок, всплывший, вероятнее всего, из курса школьной истории про Дикое поле и оборону рубежей первых русских княжеств. — Ну, пошли, — Ярослав тронул за плечо, и Вера послушно поплелась за ним, глядя под ноги. — Глянем, что тут и к чему. Вся сухая, растрескавшаяся земля была покрыта трупиками сдохших мух и оводов, и их хитиновые тельца сухо хрустели под подошвами сапог. Скорее всего, хрустела-то сухая, выгоревшая от химикатов и солнца трава, но Вере казалось, что это непременно они, дохлые мушки. Они прошли по полуживой лесополосе, огибая гноище слева. Здесь всё было завалено мусором, пластиковой тарой от неких растворов промышленного назначения и прочими отходами химического производства, явно привезёнными со всё той же злополучной фабрики. Отшелушенные зёрна, использованные для производства птичьего корма, лежали между редких деревьев неровными кучами, ступать по ним было слишком мягко и нога проваливалась от неосторожного шага почти по колено в прелую, отвратительно-податливую мызгу. И вот перед ними открылся овражек, начинающийся совсем недалеко от могильника. Когда-то здесь протекал ручей, но сейчас он пересох, и в оставшихся лужицах солнце зажигало масляные радуги и цветные хаотичные разводы. Пустота окружающих полей, синь раскинувшегося неба, вонь от могильника — всё это выедало глаза, травило душу и заставляло задуматься… О чём-то бесконечно страшном и вечном; тоска и безнадёга медленно, как-то нехотя просачивалась в их мысли, заполняя всё свободное пространство, бесцеремонно являя себя во всей красе, отодвигая прочь другие привычные мысли и ощущения. Так они и стояли на краю оврага, под палящим солнцем, спиной к тяжёлому, гнетущему смраду, лицом к бескрайнему синему небу и полупустым полям. Вера не сразу почувствовала чьё-то присутствие, но когда спине стало как-то морозно и липко одновременно, она обернулась. Совсем рядом стояла женщина, вернее, не совсем женщина — то была натуральная, живая Баба-Яга. И одновременно по всей лесополосе, в поникших кронах засыхающих берёз, что-то задвигалось и зашуршало, и поднялся ветер. Не смея даже пошевелиться, Вера молча смотрела на загадочное, мерцающее в потоках жаркого зловонного воздуха, странное существо. То, что это была женщина, можно было угадать по обрывкам истрепавшейся, выцветшей бесформенной одёжи, висевшей на истощённой фигуре лохмотьями. Косматые седые волосы свисали длинной паклей из-под подобия серого изорванного платка; пергаментная кожа, кривые длинные зубы, и — белые, навыкате, без признаков зрачков, глаза на жутком, коричнево-сизом лице мумии… А тем временем, всё вокруг как будто замерло и остановилось, утихли любые движения, и сверху, и снизу. Только пожелтевшие мелкие листья с берёз, тихонько кружась, медленно падали, разбивая своим завораживающим кружением реальность, усыпая всё вокруг пёстрым узорочьем. Вера всхлипнула, подавшись назад, и задела Ярослава. Он обернулся. И тут старуха, выкинув вперёд невообразимо тощую руку с длинными пожелтевшими когтями, обращёнными книзу, к земле, закричала. Яростно и невыносимо громко, пронзая голосом-визгом всё вокруг, заставляя голову чуть ли не расколоться от невыносимого нечеловеческого вопля. Что было потом, Вера помнила плохо. Она не видела, как Ярослав обернулся волком, но через секунду он оказался перед нею, загораживая и громко рыча, припадая на мощные задние лапы перед броском. Уши его были плотно прижаты к крупной морде, шерсть на загривке топорщилась. Вера просто осела назад, упав в высокую сухую полынь и амброзию, оцарапав руки ветками. Очки её сбились набок, и пока она трясущимися руками поправляла их, задыхаясь и полностью потеряв ориентацию, всё было кончено. Вместо старухи закрутился смерч, в который, сама не зная зачем, Вера со всей дури швырнула свой рюкзак, и только после этого огромный, пышущий яростью зверь прыгнул. И тут же смерч рассеялся, распался мелким, тут же облепивших их мушьём и жалящими оводами, сухими ветками и рваными, проеденными червями полусопревшими прошлогодними листьями. Я дохнул бы на тебя мертвым духом, И ты бы лег мертв подле меня.* — Всё, всё, ну… — это был Ярик, и вокруг уже успокоилось. Увещевая всё ещё всхлипывающую Веру, он пытался её поднять, неловко склонившись. Футболки на нём не было, в светлых волосах застряли листья, а лицо было в паре мест поцарапано. Вера, ухватившись за него, позволила себя поднять, руки её тряслись, а зубы колотили дробь как на морозе. Через несколько секунд они уже были в машине, и только выехав на трассу из посадок, она заплакала, закрыв исцарапанными руками лицо.

***

— Ой-ё-ой, это что же это с вами стряслось-то, а? — вездесущая тёть Нина неловко пробиралась вдоль своего забора, подныривая под низкорослые вишни, старавшиеся ветками подцепить с её головы зелёненький с люрексом платочек в розовых цветках. — Ну, все люди как люди, а ты, Вер, снова за своё. Никак, снова полудница вас прихватила? — Именно она и прихватила, а как же, — Ярослав, стоя рядом с Верой, пока та трясущимися руками сражалась с замком, хмуро глянул на соседку, метнув из-под длинных светлых волос чёлки молнию недружелюбного взгляда. Но тёть Нина не сдавалась. — Это что ж, как тогда, с Семёнычем, да, Вер? Опять мавку отваживали, небось? — тёть Нина заняла удобную позицию почти у самого дома Веры. — Вон, расцарапались-то как… А чёй-то у тебя кавалер почти голый, Вер, кто ж на нём так одёжу-то изодрал? Как волки какие драли! Это что ж, нашенские так тебя разуделали, а? — Я сам, может, волк, с Тамбова, если чт… — получив локтём под дых, Ярик заткнулся, а замок как раз начал поддаваться. — Да ты ключ-то у неё забери, у прошлом разе ей Семёныч дверь отворял, мужику-то с замком как-то ладнее завсегда, — и тут замок щёлкнул, открывшись. Впихнув Ярослава вперёд себя в сенцы, Вера обернулась к тёть Нине. — Там, на кордоне, кто-то в домик Игоря Семёновича забрался, а Ярослав его через лес догонял, — она, неловко улыбнувшись, закрыла дверь. — Оно что ж, всё понятно. Чего же тут не понять, — вздохнув и поправив съехавший на бок платочек, Патрикеевна кивнула сама себе, привалившись к хлипкому заборчику. — Я и говорю, полудница и гоняла по полю, в лесу-то они не водются. Даром, что всю рожь-то на полях бросили, не сжатую, — с её лица сползла улыбка и вместе с нею всегдашнее любопытство. Она вздохнула и сгорбилась, прихватив крепкой худой рукой тёплое дерево забора. — Ох, непорядок. Куда ни глянь — везде разор и аварии сплошные… и энти бестолочи вон как, мотаются, а всё без дела. Ох, и чего ж я так сама остарела-то, а? — тёть Нина, качая головой, побрела к себе, тихонько бормоча, поминая давно помершую бабку Полину и высказывая ей претензии за её непутёвую внучку Веру.

***

— Я её по детству помню, эту Василису Степановну, — Ярослав вместе с Верой сидели у неё на кухне, а на улице уже вечерело. — Она там, у истукана, под холмом всегда тёрлась, а ещё её у магазина видали. Как кто козу привяжет, так она тут как тут — пристроится и давай молоко тырить. А так и не скажешь, бабка как бабка. В шмотках старых, с платочком, всё как полагается, — он шмыгнул носом и покосился исподлобья на Веру. — Ты не испугалась, когда я обернулся? — Да нет, что я вас, волками, что ли, не видела? — Вера явно привирала, но храбриться было проще. — И что, откуда она там взялась, эта Василиса? Её в самом деле так зовут? — Это так, погоняла, но она со временем вроде и откликаться стала… — Ярик пожал плечами с накинутым на них полотенцем. — Понимаешь, она тут всё время шлялась, вокруг кургана и истукана того. А как Нарыська идола себе на участок спёр, да там этот полигон навозный устроил, как-то не сразу, но стала меняться. Раньше-то и поговорить могла, даже со мной, по детству, трепалась пару раз, страшилки всё какие-то впаривала. У тётки моей коза была, она отсюда, из Чашниково. Так я ей, козе, однажды воду носил на пастбище, на пустырь за магазином. А там — эта бабка, около козы отирается, за рога её хватает. Я ей — вы чё, коза-то наша! А она такая — а ты не мне её привёл, козочку-то? Ну и всё такое. Я уже потом понял, что она не настоящая. Говорят, на том холме ещё при царе Горохе, козлов резали, когда дождя долго не было или ещё напасть какая случалась. — Как это? — Вера вдруг, задав этот вопрос, разозлилась. — Да что тут вообще у вас, а? Какие-то договора, бабки — не бабки, идолища и курганы, оборотни с крестами, волки, козлов режут… Что за хрень, а? Ярик, а ну давай рассказывай мне всё как есть! — она пихнула его в плечо. — Почему это чучело на нас кричало нечеловеческим голосом, если его Василиса Степановна зовут? Василисы Степановны в таких лохмотьях не ходят, и в мух не превращаются! Кто это? — Да кто-кто! — Ярик убрал пятернёй мешающие волосы с глаз. — Ну, как призрак типа, из-под этого, холма с истуканом, скорее всего. Никто же не знает, кто этот холм отсыпал и этот столб туда затащил! А он — столб и есть, весь стёрся от времени, и ничего на нём не видно. Его даже в краеведческий брать не стали, типа, сохранность не подлежит реставрации и ещё там что-то, по-научному. А теперь, как Нарыська столб этот срыл, так приличная бабка-призрак в Лихо одноглазое превратилось, поняла? У тебя там что в рюкзаке было, канцелярский нож ведь был, да? Вот он и помог, тот нож, от неё отделаться. В смерчи и в таких как она ножи и бросают, чтобы отстали. — Да постой, у неё же оба глаза были, просто… — Вера вдруг на секунду задумалась, наморщив лоб. — Так же дядька Григорий про неё тебе говорил, да? А ты ему — что не сезон. — Ну, вроде того, она обычно летом вылазила, к козам тянулась там, с людьми любила про то-сё побазарить. Говорят, одного эколога, городского, чуть с ума не свела, заболтала его до потери сознания, чуть на гноище не утопила. Так то летом как раз было, а потом — всю Нарыськину компанию вон, барыги из Москвы к рукам прибрали. У них тут какая-то инфекция в воду попала, вся дирекция фабричная чуть на смерть не обдристалась. Ну чё ты смеёшься? Типа, инвесторов ему оттуда, из Москвы, велели взять, иначе всю его индюшатню — под снос, как самострой. А эти инвесторы потом — самого Нарыську за шкирдон — и под зад коленом. — И теперь что? Что делать-то? — Что-что, не знаю, — они помолчали, и стало слышно, как на улице кричали ласточки и где-то далеко работала пила, то взвизгивая на оборотах, то мерно рокоча на холостых ходах. — Типа, договор там, у реки, они размахали, а тут, на холмах — ещё один договор, старый, тоже того, каюк ему теперь. А вот про что он был и зачем — фиг его знает. Вон, раз Василиса из нормальной бабки в какое-то чудище превратилась, то… — В полудницу она превратилась, тёть Нина правильно сказала, — Вера кивнула сама себе. — Так, теперь я в душ схожу, а потом, наверное, к Григорию поедем, да? А он, кстати, от какой партии депутат? — Да ни от какой уже. Так, в правление поселения его местные выдвинули. В советское время, говорят, против коммунистов боролся, а потом — снова к ним примкнул, как они власть потеряли. И депутатом настоящим был, от коммуняк, после развала Союза, потом сам ушёл, а погоняла осталась. Не чует политической конъюктуры дед, вот в чём беда, — Ярослав усмехнулся. — Завтра уже к нему поедем, сегодня что-то я устал, да и того, чего-нибудь перехватить нужно, я же обернулся с перепугу… — А, ну, понятно, — Вера засуетилась, не желая обсуждать меню Ярослава на ужин. — Тогда до завтра? Расстались они ещё до сумерек, и Вера, проигнорировав весёлые шуточки тёть Нины про нового жениха: «…ишь, по тамбовским теперь пошла-поехала, и всё у тебя, Вер, по одному сценарию», решила перед сном прокатиться к реке. И, так и не доехав до берега, чуть не свалилась с велика, наткнувшись на растерзанного аиста на пустоши. А неподалёку, растеряв кипельно-белые перья по тёмной, остывающей после жаркого дня земле, лежало тельце второй птицы счастья. Остановившись на самом краю леса, Вера молча смотрела на белые мазки перьев, рассыпанные в хаотичном беспорядке, не понимая, кто это мог сделать. Пока за её спиной, в начинающемся подлеске, что-то не зашуршало. Шуршание перешло в хруст веток и звучный, с треском, шум падения, от которого буквально затряслись несколько высоких берёз. Косые лучи солнца всё ещё золотили макушки деревьев, от реки несло влагой и тиной, а Вера, обернувшись и буквально окаменев от ужаса, всматривалась в сгущающуюся темноту леса. Там, внизу, в подлеске, казалось, уже начиналась ночь. И ожидая чего угодно, она до боли сжимала пальцами руль велосипеда, вся напрягшись и лихорадочно соображая, куда бежать: в лес, за которым был хутор и дом, или полем, к реке, где было ещё светло. Воображение, подстёгнутое страхом, работало на усиленных оборотах, и уже рождало огромного шипастого дракона из недавно смотренного сериала про оживших мертвецов… Но тут внизу, в кустах бузины и дикой малины что-то зашуршало, и оттуда донеслось сиплое, но вполне разборчивое гнусавое мычание, и на свет божий из кустов полез на карачках сильно расцарапанный, но вполне себе обычный толстый мужик в майке-алкоголичке. — Тагаа-анка, я твой бесмэ-ээнный арэста-ант, погибли йю-уность и тала-аант… — а потом раздался совершенно нечленораздельный вопль, переходящий в какое-то булькающее клокотание или в безумный, нечеловеческий смех. Громко и отрывисто ругнувшись, Вера всё ещё дрожащими руками ухватилась за руль и, развернувшись, поехала обратно к дому, через лес. Спина от страха уже успела взмокнуть, и она вполголоса проклинала всех алкашей мира, катясь по песочной лесной дороге и всё ещё дрожа от ярости. Её разум поспешно и не без усилий отвергал иррациональность происходящего, списывая всё на алкоголизм и белую горячку. Мужик был тот самый, который сидел в машине, застрявшей на мосту. И ещё, он весь был сильно грязен, в иголках сосны и в серых, грязновато-пушистых перьях, совсем не похожих на белоснежное оперение аистов. А вот от кого он прятался там, на дереве, вот это она так и не поняла.