Средняя полоса

      Сумерки медленно опускались на Чашниково, поглощая красноватое свечение тревожного, непривычно душного заката. Ночи уже бывали холодными, но только под самое утро, а пока, до полуночи, царила непривычная для этого времени года духота. Дым от чадящей на огородах ботвы обволакивал горьким туманом окрестности, и в безветренном воздухе от этого было тревожно и першило в горле. Изредка лай собаки или шум проезжающей машины, выхватывая рваным светом фар силуэты кустов, нарушали относительную тишину притихшей деревни. На фоне полного безветрия эти звуки были как будто приглушены стелившимся по земле едким дымом. У начала лесополосы, мигнув стоп-огнями, пристроился чёрный коробкообразный внедорожник, опустившись на колёса и замерев, слегка завалившись на просёлочной дороге. Юркий, постоянно оглядывающийся мужичонка суетился у пятой двери, тихонько поругиваясь и кого-то понукая. Вскоре из багажника, издав прерывистым тенорком блеяние, вывалился серо-жёлтый козёл, сразу замотав рогами и попробовав сорваться с привязи. — Ах ты ж, етить тебя, зар-раза! — скороговоркой костерил его хозяин, воровато зыркнув по сторонам и звучно хлопнув дверью. Он поволок своего питомца на верёвке вдоль лесополосы, где в метрах в семистах от дороги пованивало небезызвестное Чашниковское гноище. Запах сейчас не сносило в сторону деревни ветром, но он всё равно где-то понизу, из-под вонючего дымка, давал о себе знать, изредка поражая рецепторы и побуждая, к примеру, зажать нос. Но не надолго. Потом снова — палёная батва, зная своё дело, забивала гадкую вонь специфической осеннне-вечерней гарью. Потому что только картофельная и помидорная зелень так чадили, и только по вечерам, при утихшем ветре и определённой влажности. Осенью и деревней, дымом и наступающими холодами; промозглой неприютностью и даже вон тем светящимся окошком в темноте… Но тут, в поле, окошки уже не светились. Лесополоса сбросила ещё не все листья, к тому же окончательно не стемнело. — Иди ж ты, зараза! Ух, ужо тебя… — остановившись у разъезженного тракторами эпицентра всё более ярко проявляющей себя вони, мужик дёрнул верёвку, вглядываясь вперёд. — Потерял чего, Нарыська? Окрик заставил хозяина козла подпрыгнуть на месте и, громко чертыхнувшись, повернуться. — Ах ты ж, мать-перемать! Это кто тут, а?! Козёл снова заблеял и заволновался, а из-за деревьев показался высокий силуэт, плохо различимый в темноте. — Ты, Григорий, чтоле? В ответ силуэт пыхнул трубкой, и в тусклых отсветах тлеющего табака кустистые брови и усы деда Григория зловеще заалели. — Так я ж сюда того, со своим козлом вот, по нужде же. Ты ж понимаешь, что, того, надо ж мне… — Ишь, зачастил-то, зачастил как, — дед Григорий шумно затянулся и его бородатый лик, выхваченный на миг из тьмы, снова засветился оранжево-красным. — Что, Нарыська, видать, прижало тебя, раз козла-то к Василь Степанне тащишь? — А что, а? — Нарыська весь вздёрнулся, и в его скороговорке проскочили нотки обиды и негодования. — А тебе-то чего? Мой козёл, вот и тащу! Тебя вот не спросил! Вы-то вон, все, блах-ародные! Сидели там, на собраниях, что при коммуняках, что сейчас - слушания им публичные подай да йекспертизы акелагические! Ишь, намастрячились! По зако-ону, по зако-ону всё у них! Вона, видал, как у меня тоже, по закону отжали? Вот теперича, посмотрим, как по другому закону вывернет, по-старому, по-нашенскому! Он яростно сплюнул в темноту, дёрнув за верёвку, и козёл ответил высоким возмущённым дискантом. — Эка вон, животина боится, чует твой дух, да взбрыкивает. Шёл бы ты отсюда, Григорий, не мешался б, а? — Меня, говоришь? А мож не меня боится, а как раз того, куда ты эту животину тащишь? Отжали, говоришь, землицу у тебя? А ты её-то, эту землю, сам как в девяностые добывал, припомни-ка? Срыл сначала всё тут, что до тебя стояло, поназвал, вон, упырей столичных, а теперь с козлом на верёвочке по тёмнушку бегаешь. Думаешь, поможет? Кургана-то нет давно, а нежить по округе рыщет. Думаешь, уважить одним козлом, и всё, снова твоя возьмёт? — А ты, ты, сам-то, чего? — Нарыську прямо разбирало и его узковатые от природы глаза стали даже пошире, чем обычно. — Чего смотрел-то, а? Раз по закону-то всё надо? Вона, в политику попёрся, даром что по лесу по чём зря с медвежьей рожей своей рыщешь, людёв пугаешь, то против коммуняк, а теперича — за? То за мелиорацию ратовали, цельные деревни топили, ты ж там инженерил, на том водохранилище, с плотинами, реки прудил! А теперь — не трожь, значит, нельзя! Ишь, какой переменчивый, что твоя погода! Тока пока вы по собраниям да симпозимам лазили, да коммунизм просерали, тута, вона, другая власть пришла, понял? Свято место пусто не бывает! Так что теперь — упыри, не упыри, а вашенское времечко-то кончилось. Всё, баста! Профукали, прощёлкали всё! На двух стульях-то не усидишь! — Кончилось? — дед Григорий прищурился, и, переступив с ноги на ногу, ткнул трубкой в сторону Нарыськи. — А раз кончилось, что ж ты тут с козлом-то мечешься? По какому закону? Не по старому, а? Сам-то вон, тащил всё, что плохо лежало, а теперь, как тебя самого за шкирдон — и в поле, отняли-то честно наворованное, так обиделся, значит. А вот щас я тебе, подлючий ты гад, покажу, как землю родную под упырей класть, как исконные наши законы попирать, да курганы с крестами срывать, не тобою тут ставленные… Расправив плечи, Григорий как будто стал выше, а его трубка в руке, зловеще пыхнув сама по себе, стрельнула искрами. Тут же сухая зарница разорвала уже почти наступившую ночь, полыхнув белым и на мгновение ослепив Нарыську. Отшатнувшись прочь, на мгновение потеряв контроль, он выпустил верёвку, с которой давно и упорно рвался прочь козёл, и, издав победный короткий вопль, животное прыжком вырвалось в тёмное поле. Деда Григория уже не было, он пропал так же неожиданно, как и явился. По инерции разок перекрестясь, затем спохватившись и ругнувшись в полголоса, Нарыська присел и, не выпрямляясь, как-то в полуприсядку, затрусил обратно к машине. А вслед ему с тёмных, бескрайних полей раздавалось издевательское козлиное блеянье и рык большого, опасного зверя вторил ему. Голубовато-белые зарницы всё чаще рвали небо в клочья, отдаваясь вдали сухим громовым треском.

***

— Ни от кого он там не прятался, твой мужик, — Ярослав, не глядя на Веру, набирал в поленнице дрова. — Вот, в дом тебе отнесу, печь сегодня затопи. — Да на хрен топить-то в такую жару?! — ей не хватало слов, она всё ещё не отошла от увиденного и равнодушная деловитость Ярика страшно раздражала. — Ты слышишь, аистов там, за лесом, у реки, кто-то разодрал! — Мужик, говоришь, в перьях был? — Ярослав повернулся к ней, глядя сверху. — В каких перьях? — Ну нет, не в аистовых, каких-то серых. Ну, это же не он их, — она замолчала, нахмурившись и что-то соображая. — В своих он перьях был, не в чужих. Индюшатник это, он и твоих аистов задрал, так, по приходу, даже не с голодухи, — он мотнул головой в сторону Вериного дома, руки у него были заняты дровами. — Дверь мне открой. — Подожди, это как? Они что, в индюков, что ли, обращаются? Ничего не ответив ей, Ярослав повернулся и зашагал к дому, а Вере захотелось отвесить ему хорошего пинка от злости, чтобы поленья из его рук рассыпались по траве. — Печь затопи, но не сильно, а так, чтобы дух пустить. К вечеру. — Ярослав складывал поленья аккуратно, потому что многие уже тронул древоточец и из них порядком сыпалось. — Короче, дома сегодня сиди, а я к ночи приеду и всё расскажу. Сегодня должно кое-что решиться, мы там с дедом Григорием перетёрли, нужно этим козлам кое-что показать, сейчас как раз самое время. Жаль, вот, Ветров провалился куда-то, как будто утоп, блин, — он вдруг повернулся и уставился на Веру, которая подозрительно долго молчала. — Ты всё поняла? — Да, — она кивнула и сделала шаг в сторону. — Ну, давай, пока. Несколько мгновений Ярослав молча на неё смотрел, прищурившись. В бархатисто-голубоватом полумраке кухни казалось, что Вера слишком бледная и немного даже похожа на одну знакомую им обоим русалку, но потом стало понятно, что она просто очень зла. И при этом всё-таки спокойна. И явно что-то здесь было не так. Тяжело и шумно вздохнув, он похлопал себя по карманам, потом, тихонько хмыкнув, вышел в сенцы. Вера, вытянув шею как гусь, прислушивалась, как он там что-то искал и со звоном уронил на дощатый пол алюминиевую кружку с тумбочки. — Вер, ключи где? — Какие ключи? — От машины, твою же… — Ярослав появился в дверях, отдёрнув в сторону цветастую ситцевую занавеску. — Ты же их спёрла, да? — С чего ты взял? — Ни с чего, давай сюда, — он протянул ладонь, глядя на неё серьёзно и даже с обидой. — Ну что ты как маленькая, а? — Или я еду с тобой, или… — Или я пойду пешком, давай. Ключи завтра тогда отдашь. Когда за Яриком закрылась дверь, Вера, пнув со всей дури загремевшую табуретку, выскочила вслед за ним. — Ладно, забирай свои чёртовы ключи. Они за дровницей, у рукомойника, на гвозде висят, — она молча смотрела, как он забирает ключи и идёт к машине. — Ярослав, погоди. Не можешь меня до магазина довезти? Обратно я сама. — Давай, — он, уже щёлкнув сигнализацией, открыл дверь. — Если хочешь, до магазина можешь сама доехать, я поруковожу. Идёт? — Идёт! — Не улыбнувшись в ответ, Вера быстро закрыла дверь и, косо взглянув на пустой двор тёть Нины, пошла к калитке. В соседском дворе было с самого утра подозрительно тихо.

***

— Ладно, слушай, — они уже стояли на парковке у магазина, на самом солнцепёке, и Ярослав вроде бы внял Вериным уговорам. — Только пообещай, что никуда не сунешься, а будешь дома вечером. — Обещаю, — Вера соврала, не моргнув глазом, одновременно заглушив мотор. — На заднюю скорость поставь и не ври, — в тёмных глазах Ярослава не было доверия, было сомнение и одновременно решимость не брать её никуда с собой. — Эти индюшатники — не просто индюшатники, они тоже, вроде того, оборотни. — Ты же говорил, упыри? — Ну да, так вернее. Оборотни — это от природы, а упыри — когда сами себя до такой жизни довели. Видела у них татуировки? — Ну, видела. Так и у тебя тоже ведь есть… — Есть, да не те. У этих — спецом, чтобы обратиться, да только не выходит у них гладко, — поджав губы, Ярослав недобро улыбнулся, наклонив голову и разглядывая небо в лобовом стекле. — Понимаешь, они вроде бы и хотят тут похозяйничать, типа, хищниками стать, а не выходит. У себя-то в Москве они хозяева, там хоть кем прикинься, главное — деньги и влияние, а тут — так не выходит, мать-природа вроде пока не даёт, - он хмыкнул, прищурившись, и в этот момент Вера вдруг вспомнила про Ветрова. - То зараза какая-то на их птицу нападёт, то вода у них в скважине пропадает. Вроде бы мелочи — а им мешает. — Я уже поняла, что они кресты свернули, которые по берегам Пальны стояли, это вроде как договор старый уничтожили, да? С природой и человеком… Вера замолчала, увидев, как странно на неё посмотрел Ярослав. — Ну, вроде того, пусть так. Договор, да… — он поморщился, снова посмотрев на небо. — Только раньше при таких договорах крестов не ставили, а кое-что другое, да и не просто так, ну да ладно, толком уже никто ничего не помнит, поэтому и кресты в дело пошли. Говорят, на месте гноища ещё в прошлом веке даже козлов резали, когда дождей долго не было, ещё когда там каменная баба стояла, но это неточно. Вот и сейчас, хоть козла режь: уже октябрь, а ни одного облачка. Того и гляди, леса гореть начнут. — Так что про этих упырей? — Вера решила быть терпеливой, но, естественно, смолчать не могла. — При чём тут Пальна, которая теперь вроде как не река, а та старушка? — То старушка, то нет. Они как её совсем затаскают, на какие-то свои химические опыты, а потом вроде как отпустят, чтобы сил понабралась хоть немного. Понимаешь, мы и сами уже не знаем, как это всё устроено, почему они смогли её вот так из реки — в человеческий облик загнать. Дед Григорий считает, что какую-то специальную химию по лесу и в реку лили, а я думаю — просто дерьмо индюшачье с отходами фабричными везде валят — да и всё. Всё же в реку по-любому стекает, вот она из реки сама и вышла, не в моготу совсем стало, на то и было рассчитано. А тут ещё вон, уже второй месяц ни одного дождя нет, и река сама очиститься не может. — Так почему она, эта река, их на фиг не пошлёт? Вот просто, прыгнет в речку — и поминай как звали. — Нет, не выйдет. Они её как бы человеческий облик принять заставили, понимаешь? Этой химией, думаю, это спецом так. Её-то обратили, а сами - никак. Они, если тоже оборотнями заделаются, то тогда их отсюда вообще не сковырнёшь: пока у них бабла полно, а то и вся сила их будет. Ну, это мне так кажется, а как на самом деле там... - Ярослав помолчал, щурясь сквозь лобовое стекло на мутное солнце, клонящееся к горизонту. - Вот как стал Нарыська валить своё дерьмище там, на гноище, на место старого кургана, так сразу всё и пошло не туда. Река уже второй год по весне из берегов не выходит, а летом — резко мелеет. Зимой льда нет. Рыба дохнет, то ли от Нарыськиной потравы, то ли вообще не пойми с чего. Ты сама говорила, мусора сколько по берегам валяется — вроде паводком должно смыть, а им теперь наоборот — приносит гадость всякую. Ещё и плотина там, выше по течению - много воды забирает. — Я ещё колорадских жуков на кувшинках видела… — Ага, а самое главное — некому им отпор дать. Все местные, кто раньше здесь был, разбежались, кто куда или в лесу сами по себе сгинули, время их пришло. Вот где твой Ветров, а? Вера отвернулась, хмуро глядя на мутновато-голубое небо за стеклом. — Не знаю, я звонить пыталась пару раз, абонент — не абонент. — Вот-вот, Витёк на Новозеландскую сборную по гребле пашет, я вот только-только вернулся, а тут у вас — полный швах. — А друзья твои, с которыми я тебя в лесу тогда встретила, на Русальей неделе? Они-то где? — Где-где, в Караганде… Кто где от голодухи спасается. Сейчас лесов-то почти не осталось, а как мой батя, глушить себя водярой не все хотят, поэтому вкалывают, кто где может. Я же тебе говорил, кто кузнецом или там металлургом, у живого огня, на время отпускает. Или спорт, на воде или на ветру, тоже вроде помогает. Хотя бы на время. А кто и на службу подался - война и такое спишет... Вера косо глянула на него. — Это ты мне поэтому велел печку вечером топить? Огонь, все дела. Чтобы и я чем не обернулась, да? — Ну что ты несёшь, Вер, — Ярик скривился, тут же подмигнув. — Это на случай, если кто к тебе сунется, чтобы валил подальше. Эти, индюшатники, они огня боятся больше, чем волчьё всякое. У них же перья, — он зло усмехнулся, снова щурясь на небо. — Ишь, думали, щас они Пальну заломают, так сразу тут под себя всё подомнут. Тоже, вон, то ли волками, то ли медведями хотели обернуться. Типа, крутые они. А индюшатину свою жрут, генно-модифицированную, и, видать, сами этими индюками и стали, только хищными какими-то. — Постой, ты вот, у деда Григория гусей слопал, так ты же гусём не станешь? — Да не, дело не в этом, — он повернулся к ней, и в глазах его зажглись огоньки азарта. — Мне дед Григорий объяснил. Я вот охочусь на куропатку там, на зайца, того же домашнего гуся… Ты чего ржёшь?! — Ярослав, поджав губы, на мгновение обиженно замолчал. — Ну жизнь у меня такая, ну что теперь? Я ж её не выбирал, батя у меня такой, в роду у матери тоже, говорят, много из кузнецов местных дядек было. — Да нет, просто как я представлю, как ты тех бедных гусей, прямо в перьях, блин… — она улыбнулась, виновато глянув на Ярика и снова прыснув. — А бабка деда Григория тебя там лопатой или чем… — Нет у него никакой бабки, то сестра его, тётка Наталья, — Ярик, всё же решив не обращать внимание на нервный смех Веры, продолжил. — Так вот, тот заяц и куропатка, что я трескаю, они же полноценную жизнь прожили, понимаешь? В лесу, на воздухе, в своё удовольствие. То же и дикая утка, те же гуси у Григория. У него там, за огородом, даже пруд для них есть. То есть это и есть идеальное пропитание для нормального хищника. Кто зайцев и уток с гусями жрёт? Волк да лиса, всё логично. А что эти несчастные индюки? Представь себе, что у них за житуха… — он выдохнул, откинув назад падающие на глаза светлые волосы. — Из яйца в инкубаторе вылез — в клетку, в полную темноту. Давят там друг дружку насмерть, своих птичьих предков ни разу не видели, никто их по траве не водил, не заботился о них. Им там, на индюшатне, в корпусах-птичниках, свет только два раза в сутки включают, когда кормят. А так — сидят они, эти индюки, без движения, в своём дерьме по уши и в полной темноте. Вонь, теснота и постоянный ужас. И жрачка химическая, чтобы пёрло в рост. И если их вовремя не убить, то они как куры бройлерные, от своего веса ходить не смогут, лапы ломаются, потому что кости рыхлые. Генно-модифицированные организмы, короче. Кто в дикой природе нормальных индюков жрёт, знаешь? — Ну, в Америке, наверное, эти, койоты… — Вера внимательно слушала, перестав смеяться и крепко задумавшись о печальном существовании несчастных птиц. — Вот, койоты. А тут — жрут они сами эту вонючую индюшатину, и как бы не старались, а толку — ноль. Сами превращаются не в хищников, а в каких-то мутантов, не то птиц, не то в птеродактелей, да ещё и химией какой-то закидываются, чтобы процесс обращения ускорить, — он фыркнул, скривившись. — Вот представь себе, этих упырей индюшачьих, как они обернутся: весь в перьях, с морды сопля кожистая свисает, красно-синюшного цвета, фу бл… Ярослав покосился на Веру, вовремя замолчав. — Это они твоих аистов подушили, поняла теперь? Прыгают повыше, летают, типа. Как ещё тебя не задели… И пьют, я смотрю, тоже не хило, чтобы не накрывало так часто. — И всё для того, чтобы… — Чтобы здесь, в Чашниково, своих индюшатен понастроить и бабло гнать. Каннибалы хреновы. Под Москвой такой фортель не пройдёт, там какой-никакой, а всё же закон есть, действует, вроде. А тут… — Ну да, тут кресты, вон, под берегом валяются. Они помолчали с минуту, и слева, со стороны места шофёра что-то заслонило свет.