Средняя полоса

— Вот, подписывать будете? — визгливый голос, чуть приглушённый стеклом, заставил обоих уставиться в лицо пожилой тётки, зорко всматривающейся в салон машины. Окна были плотно закрыты, в салоне ещё держалась прохлада после выключенного кондиционера. — Чего там подписывать ещё? — Ярослав медленно опустил стекло, и в образовавшуюся прореху тут же просунулась свёрнутая в трубочку стопка листочков, удерживаемых сморщенной когтистой лапкой с неаккуратным лилово-фиолетовым маникюром. — В акелагическую прокуратуру пишем обращение, от жителей, — кудряшки и аляповатые серьги в ушах, обилие косметики и возраст слегка под шестьдесят — всё выдавало местную активстку, молодящуюся и нахрапистую. — А ещё можно деньги сдать, на адвоката, с птичниками судиться, — она прищурилась. — Вона, на какой машине ездишь, неужели на хорошее дело жалко? — Нет, подписывать и сдавать ничего не будем, — Ярослав уже стал выпихивать обратно листочки с подписями, когда Вера остановила его. — Я подпишу, давайте. — А давай, давай, деточка, — женщина закивала, сжав ярко подкрашенные губки в ниточку, — подпиши. А этот, с тамбовской стороны, пускай катится туда, откудова прикатился. — И вам не хворать, — Ярослав преувеличенно вежливо улыбнулся, комично кривясь и щурясь. — Вот, возьмите, — Вера отдала активистке подписные листы и ощутимо ткнула в бок Ярослава. — Ты чего хамишь? Не дашь взаймы пятьсот? — Даже не мечтай, — он хмуро смотрел вслед семенящей прочь женщине. — Толку — ноль, только деньги себе нащёлкает, да и всё. — Да почему себе-то? Она же на адвоката… — Да она и есть адвокат, с главой района чаи и чего покрепче распивает, — он скривился. — Валентина Васильна, что ли. Знаю её, толку — ноль, только карман набьёт. У этих практика одна: ввязаться в дело, потом цену себе набить и взять отступные. И у местных пенсионеров бабла срубит, и у индюшатников возьмёт. В Чашниково уже вовсю по дворам бегаеют, у бабок с пенсий этой бесстыжей морде на гонорар собирают. Да фиг с ней, иди в свой магазин. Вера вышла под палящее солнце перед магазином, достала с заднего сидения сумку, и пока Ярослав усаживался на водительское место, замешкалась, вытаскивая солнцезащитные очки. Деревня вся как вымерла, был рабочий день. К тому же жара, весьма необычная для конца сентября. — Ты езжай, я сама домой дойду, — она наклонилась ко всё ещё открытому окну. — Тебе же поспать надо, раз ночью на дело идёте. — Да хватит, ну завезу я тебя, потрачу минут пять и… Вера вдруг перебила его, схватившись за тёплый металл двери. — Ярослав, а почему вы не можете вот все прямо собраться, с Ветровым — и жахнуть этих индюков, а? Чтобы дорогу сюда забыли?! — Да кому собраться-то? — он криво усмехнулся, и в его глазах Вера увидела что-то похожее на сочувствие её наивности. — Вер, перепились все или разбежались по тёмным углам, где охотой ещё прожить можно. Я же тебе говорю, вон, как твой Ветров, к примеру. Ты же знаешь, если бухать — это вроде как волчью сторону глушит, тупеешь и… И всё. А с пьяных драк толку не будет, а как раз наоборот. Их перебил телефонный звонок. Ярослав, глянув на экран, быстро ответил и спохватился. Вера, проводив его машину глазами и отметив про себя, что он так и не сказал, кто звонил и куда Ярик едет, побрела к магазину. Купив там двести грамм затвердевшего орехового щербета у сонной продавщицы, она снова вышла на улицу. Невдалеке паслась коза, усердно поедая колючий куст; никакая Василиса Степановна эту козу не приваживала. Слабый ветерок крутил пылевые смерчи на пустой дороге между чахлыми кустиками высохшей серо-голубой полыни. Вера засмотрелась на них, а потом сунула руку в рюкзак и нащупала там то, что искала: канцелярский нож был на месте. Она быстро пошла по лесу вдоль шоссе, обходя птицефабрику. Тут прилично подванивало, но после ароматов гноища всё это было несерьёзно. За фабрикой тянулся приболоченный лесок, его тоже нужно было обойти, либо вдоль дороги, либо по пустырю у деревни. Вера шла быстро, перепрыгивая по травянистым кочкам, которыми была тут покрыта вся земля, заливавшаяся от болота в весенний паводок. Уже были видны крыши её хутора, где-то орала магнитола. А в поле она заметила необычное для деревни скопление народа. У парочки пожелтевших высоких берёзок, на пустыре, стояло несколько машин, из них орала громкая музыка. Так как одна магнитола старалась перекричать другую, было трудно разобрать, что откуда играет. Тут, на полпути к реке, местные когда-то организовали самопальное футбольное поле с покосившимися воротами из струганых осин, и на нём собрались местные мужики. Не все, в основном, кто помоложе, человек пятнадцать. Но ведь по сути, местных из населения деревни и было очень мало, вдруг подумала Вера, многие дома уже давно распроданы под дачи, и люди приезжали сюда жить только на лето, а то и вообще, на выходные. И считать их деревенскими уже нельзя, а уж особенности местной жизни со всякими крестами на берегах и вытравленной Пальной их вряд ли интересовали. Напротив местных, выпятив кто круглые животы, кто плечи, кто на что был богат, — стояли представители фабрикантов в чёрной форме охранников. И тут тоже были местные, поступившие на работу к индюшатникам, но больше всё-таки не свои, а пришлые. Бритые, с особой вальяжностью в повадках и с несколькими иномарками в тылах. У местных была всего одна машина, старый «козёл», из него и надрывался Шевчук, хрипло вопя в выцветшее осеннее небо свой извечный вопрос: «Что такое осень». А у фабрикантов шпарил какой-то англоязычный рэп. Поверх этой музыкальной какофонии мужики перекрикивались. Кучка разномастных местных, вытянув красные напряжённые шеи, орали что-то бритым, те тоже в долгу не оставались. Вера сразу узнала Петра, тракториста с хутора, да и ещё кое-кого. Тут же молча стоял Яриков отец, хмуро прихлёбывая из пивной бутылки, и сразу вспомнились слова Ярослава про волчью сущность и алкоголь. Сбоку, за покосившимися вратарными воротами, стояла кучка тёток, некоторые пытались своих мужичков увести. Вера, натянув на нос солнечные очки, дальше смотреть не стала и свернула снова к дороге, решив обойти это всё краем леса. До хутора осталось-то совсем ничего, и она почти бежала, в сотый раз пожалев, что поехала с Ярославом, а не взяла свой велосипед. Уже у самого дома, за огородами, ей вдруг показалось, что в редком подлеске что-то движется, и это был совсем не ветер. Высокая, выбеленная солнцем за лето осока громко прошуршала, и как будто мелькнуло что-то, как большая вытянутая тень, но Вера не стала приглядываться, сразу подумав про Ярика. Ей хотелось так думать, но она уже понимала, что цвет лоснящейся на свету шерсти был совсем другим, чем она видела у него. Не глядя в ту сторону, с замирающим от спешки и страха сердцем, она припустила ещё быстрее и перевела дух только на своей улице, нервно оглядываясь назад и нащупывая ключи в кармане. А солнце светило всё так же, непривычная тишина деревни и даже посеревший от пыли сосновый лес вдали — всё казалось напряжённым и ждало чего-то. Нет, хватит. Топить печь и сидеть в доме — вот её планы на вечер! Уже в доме она, наконец-то, услышала стремительный писк синичек и щеглов, резавший на кусочки остаток тёплого осеннего дня. Приближались сумерки. Вера поставила чайник и села за пустой стол, накрытый старой клеёнкой, надрезанной в нескольких местах. Косые лучи уже нежаркого солнца оставляли на побеленной стене пятна тени от голых веток; вишня под окном от жары и засухи уже сбросила почти все листья. Телефон пискнул, оповещая о новом сообщении. Писала Маринка, карантин на факультете продлевали, и вся учёба снова съезжала в направлении сонного дистанционного безделья. Вера уже примерно предполагала, чем это кончится: обычной предсесионной суматохой и лихорадочными поисками билетов, ночными бдениями над чертежами и компом… Как же далеко это всё отодвинулось от неё! Эпидемия нового вируса в городе жила сама по себе, никак не касаясь Вериной жизни и деревни, а отсутствие телевизора в её доме позволяло провалиться хотя бы на время в какой-то информационный вакуум. Маринка иногда ей звонила, и каким-то незнакомым, высоким голосом с истерическими нотками сообщала о том, сколько народу с их курса заболело, кого из преподов госпитализировали, но Вера всё это не могла воспринимать в серьёз. И ей было немного стыдно от этого: её же родители не болели, и поэтому, вероятно, она сама не относилась к происходящему серьёзно. Она в очередной раз поймала себя на мысли, как сильно всё вокруг неё изменилось. Изменилась и она сама, потому что снова происходящее в Чашниково её поглотило целиком, отделив от прежней городской жизни, от квартиры, от друзей и учёбы. И стало не по себе от мысли, что произошло это как-то само собой, незаметно. Здесь, в Чашниково, происходило что-то настоящее, совсем непохожее ни на что, и в отличии от прошлого года, охват был не в пример шире. И чем это всё кончится — непонятно. Подошла к стене напротив окон, где под пыльным стеклом всё так же висели старые чёрно-белые фотографии, и откуда смущённо, чуть улыбаясь, смотрела на неё совсем молодая бабушка Поля, чуть опустив голову и крутя в руках сплетённый из трав и полевых цветов веночек. Вера тронула тонкое, игравшее в простой деревянной рамке стекло, осторожно рукой стёрла пыль. Как жаль, что она была слишком мала, чтобы расспросить обо всём бабушку, да и что рассказала бы она ей? Разглядывая старое фото, Вера вдруг поняла, что сделано оно было совсем не здесь, не в Чашниково. То, что бабушкина семья из Польши, она точно знала, но вот когда они попали сюда, в Чашниково, и сколько же лет было тогда бабушке — об этом нужно обязательно узнать поточнее. Как же она прижилась здесь, когда её родители пропали в одну из волн тех страшных репрессий? Вроде бы, с нею осталась только младшая сестра, а были они, наверняка, католичками. И где же она, бабушкина сестрёнка? Твёрдо решив узнать обо всём этом у родителей, Вера осторожно поправила рамку на стене. С грохотом отодвинув мешающую табуретку, вышла из тёмных сенцев во двор. А у тёть Нининых ворот стояла чужая мутно-зелёная легковушка-японка, и Вера, замерев, уставилась на мужика, который, слегка покачиваясь, сидел верхом на соседском дощатом заборе. Он последний раз неловко качнулся, затем легко и пружинисто спрыгнул на тёть Нинин двор. — Эй, вы чего там? — Вера сначала брякнула, а потом уже подумала, что это она зря. Но мужик, оказавшийся молодым парнем, ничуть не испугался, что его застали за нарушением частной собственности. Он, увидев Веру, улыбнулся и даже приветливо махнул рукой. Рыжий короткий ёжик на голове был причудливо выбрит к вискам, а одет он был явно по-городскому. — Привет! Да я к баб Нине приехал, а у неё закрыто. Ты не знаешь, где она? — Не знаю, а вы кто? — Вера была внутри своего двора, у неё-то калитка закрывалась всего-то на деревянную щеколду, не то, что у осторожной соседки. — Внук её, из Воронежа, — парень улыбался, щуря голубые глаза. — Я без предупреждения, у нас дистанционку объявили, ну и на выходные решил смотаться сюда. Не звонил, думал сюрприз сделаю, а теперь набираю её — в доме телефон звенит, — он спохватился. — А, меня Даниилом зовут. А ты — Вера, да? — Ну да, — Вера тут вспомнила, что у тёть Нины когда-то уже был наездом внук, обучавшийся, кажется, на паталогоанатома в медицинском. — Я её, вообще-то, со вчерашнего дня не видела, как-то тихо у неё. — Сейчас узнаем, — он кивнул Вере, как будто это она спрашивала у него, куда подевалась тёть Нина, и громко постучал в дверь. Потом в окно, а Вера, тем временем, сама подошла к забору и, как когда-то её соседка, повисла на шатких колышках, вглядываясь и отводя в стороны ещё не до конца облетевшие ветви вишни, чтобы стало лучше видно. — Послушай, так у неё же на двери замок навесной, она его оставляет, только когда далеко идёт, на Тамбовскую сторону, например, — Вера кивнула на дверь. — Даже если в магазин уходит, замок не вешает. Ты знаешь, где у неё ключ? — Да, точно! — Диниил обошёл дом с другой стороны и скоро вернулся, тут же завозившись у двери с найденным ключом. — Чёрт, никак… — Ну да, с замками у нас тут у всех проблема… — теперь, посочувствов, Вера уже как-то не могла развернуться и уйти, бросив бедного студента-паталогоанатома на улице. В каком-то доме на улице яростно и громко прокричал петух, со двора тёть Нины ему хрипло вторил другой. — Чаю не хотите? По кислому взгляду парня было понятно, что чаи распивать у соседей ему не очень-то и хотелось, но он согласился. Они вместе натаскали Вере дров к неостывшей печи; скоро закипел чайник и уже заметно завечерело. — Во как, у вас потолок-то из гипсокартона! — Даниил, устроившись на старенькой табуретке, шарил вокруг глазами, явно ища повод, чтобы сделать Вере, как хозяйке, комплимент. Вера огляделась вокруг, тут же поморщившись. Почему-то сейчас она смотрела на всё чужими глазами, замечая изъяны, которых не видела раньше. Пыль на подоконниках, не политую герань в горшке, неровные саманные стены, смотревшиеся со своей полуосыпавшейся голубой побелкой на контрасте с безупречно гладким потолком не самым лучшим образом. — Ну да, — она вздохнула, тут же с горечью вспомнив, что как раз сейчас пропускает нечто важное и опасное, и будет как дурочка сидеть тут и пялиться в печку. Недавние страхи куда-то делись после неожиданной встречи с родственником соседки. Кстати, она не сомневалась, что эту возню с дровами и печью придумал для неё Ярослав просто так, чтобы занять хоть чем-то. — У папы до остального руки пока не дошли, а крышу и потолок всё же поменял. — Мне баб Нина не велела ничего в доме делать, — Даниил щурился, прихлёбывая обжигающий чай. — Говорит, как время моё придёт — делайте с хатой, что хотите. Я вот всё думаю, почему она с собой телефон не взяла? — Вера безучастно пожала плечами, помешивая заварку в своей кружке. — Как у вас тут дела-то, в деревне? — Упыри московские напирают, — она вздохнула, поморщившись и неопределённо махнув рукой. — Ну, эти, фабриканты. Индюшатину производят. — А-а, дело-то хорошее, птицеводство. Только технология у них — швах, химии много. Вот бы экологически чистую… — он замолчал, поймав на себе колючий взгляд хозяйки дома. — Ты, наверное, вегетарианка, да? — Да нет, вообще-то. Только вот насчёт химии ты прав, да и за экологию… И не только. Даниил кивнул, откинувшись на стуле и пошире расставив ноги, явно почувствовав себя уверннее от того, что Вера не соблюдает вегетарианскую диету. — Не, а так — что, земля пустая, как в девяностые колхозаны из хозяйств разбежались! Должно же сельское хозяйство как-то того, ну… Вера тяжко вздохнула и, поджав губы, обхватила руками свою тёмно-синюю большую кружку. — Правда, баб Нина мне говорила, что тут у вас какой-то безаконный захват земель? — Вера вяло кивнула. — Типа, местный делец Нарышкин подсуетился, за три копья в девяностые земли приватизировал, паи там какие-то, что ли, у местных отжал. А потом их москвичам задорого запродал, так, вроде? — Ну, вроде того… — Ага, а те его потом и попёрли из акционеров, как нужда отпала. И теперь сами последние земельные паи у местных поотжимали, кто ещё Нарышкину не продал. Кажись, будут тут… — Они уже, — Вера решительно отодвинула чашку и подошла к печке, громко лязгнув дверкой поддувала. — Они уже тут себя за хозяев считают. Химию какую-то из оранжевых асеннизаторских бочек то в лес льют, то в реку, а зимой — прямо в зады деревенских огородов. И фабрики свои вонючие на месте бывшего заповедника хотят понастроить. Помнишь крест у реки стоял, за поворотом, на высоком берегу? Свернули его. — Да ладно! Крест-то зачем? — кажется, Даниила забавляло то, с какой серьёзностью Вера всё это говорила. — Затем, — она отвернулась, сунув в топку полено. Рассказывать ему явно было бессмысленно, кроме недоумения и смеха Вера ничего и не ждала. Искры вспыхнули, улетели в дымоход и её лицо на мгновение ярко осветилось. Неожиданно для себя она чётко осознала простую истину: сторонний человек, не отсюда, со стороны — никогда её не поймёт. И запросто не объяснишь, что происходит в Чашниково. Покрутят у виска пальцем — и всё на этом. Или на смех поднимут — да и индюшачье мясо нынче в моде, спрос на него растёт с каждым днём. Но всё же она не сдержалась. — Упыри, вот они кто… — А, понятно, бабка моя тоже так говорит, — Даниил одобрительно кивнул. — Что-то я смотрю, вы с ней того, спелись. — Ага, по-соседски, — Вера кивнула, и ей стало неприятно от добродушной насмешки, прозвучавшей в его голосе. — А ты чего в Воронеже, как учёба? — Да так, потихоньку, — он поморщился. — Пока до сессии далеко, живём вот. Тут ещё вирус этот новый, задрал уже! — он выразительно поморщился, став сразу чем-то похожим на тёть Нину. — Наша клиника при универе уже накрылась, сделали специализированным госпиталем. Там даже интерны вовсю работают, потому что врачи сами попадали. Залипучий вирус-то оказался… — Ну да, у нас вообще пока на учёбу никого не допускают. — Я смотрю, и тут, в деревне пусто — все как на фронт ушли. Они помолчали несколько минут, только в печке потрескивали дрова. И тут в Вериной голове что-то щёлкнуло и пазлы сложились. На хуторе было пусто, и, скорее всего, весь народ потянулся смотреть, чем закончится разборка на пустыре за птицефабрикой. Подобные развлечения тут были редкостью, а уж хорошая драка наверняка притянула к себе всё внимание деревенских. Да и шутка ли — когда ещё такое бывало, чтобы малочисленное, уцелевшее среди повсеместного засилья дачников коренное население проявило вдруг какую-то организованность и открыто вышло на разборки? — Кажется, я знаю, где тёть Нина, — она вздохнула и медленно встала, так и не попробовав свой чай. — Я сейчас печку затоплю и схожу за нею, ок? — Где? — Даниил явно не понял, что за мысли и ощущения бродили в этот момент в Вериной голове. — Давай, топи, и я с тобой схожу. — А мы можем съездить на твоей машине? — Да вообще не вопрос! Он что-то рассказывал о студенческой жизни, даже вспомнил, что раньше они с Верой тут, в деревне, встречались: купались в ручье за огородами под присмотром своих бабулей. В возрасте лет пяти и при полном неглиже. — Погоди, это в каком ручье? — Вера никак не прореагировала на пикантность воспоминаний, а вот насчёт ручья напряглась. — Ну вон, за огородом. Он раньше был поглубже, по шею взрослому. Это сейчас обмельчал, да и в прошлый раз вода из него на второй день в ведре что-то завоняла. А раньше долго стояла, наберёшь — и ничего, даже не зеленела. — Это от фабрики, они Пальну травят, — Вера произнесла это на автомате, щурясь на открытый печной зев и засовывая туда очередную дровину. — В смысле травят? — Даниил отставил чашку и смотрел на неё без улыбки. — Долго объяснять. Всё, — она задвинула ржавую заслонку печи, оставив совсем небольшую щёлочку, чтобы оставшиеся дрова перегорали не так быстро. — Поехали. Вышли в только-только начинающиеся сумерки. Всего два светящихся окошка где-то вдалеке смотрели в наступающую темноту, дым стелился, жался всё ниже к земле. Сухая зарница в абсолютной тишине ослепительно сверкнула над самым горизонтом, высветив силуэты деревьев, крыши домов на фоне ещё не угасшего неба. — Что-то как-то зябко, — Диниил открыл дверцу своей машины, и салон, вмиг осветившийся неожиданно тёплым сиянием, показался им обоим самым уютным местом в округе. — Ну да, есть такое, — Нина одёрнула полупустой рюкзак на спине, где болтался телефон, пауербанг и всё тот же канцелярский нож. И она вдруг почувствовала себя рядом с Даниилом неожиданно сильной и одновременно несчастной. Потому что вот он, в отличии от неё, вообще ничего не знал. А она сейчас была как раз, как когда-то Ветров рядом с ней, ничего не понимающей и не подозревающей, что таят в себе окрестные леса, река и те самые, ещё тогда стоявшие на высоких пальновских берегах, кресты. Впрочем, про кресты она и сейчас почти ничего не знала. Да и Ветрова не было рядом.