metrópolis

      На утро после вечеринки Ривен проснулся слишком рано. Солнце ещё не взошло, а в Красном Фонтане стояла мёртвая тишина. Не было слышно даже привычного посапывания Тимми. По привычке специалист сразу же после пробуждения потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы совершить уже привычный для него ритуал приёма обезболивающего.       Он крепко сжал в руках спасительную пластину таблеток и отправился в душ, захватив по пути стакан для воды. Среди этой тишины хруст пластика показался особенно громким, как и удар хлынувшей из-под крана воды по стеклу стакана. На секунду вынырнув из этой череды рефлекторных действий, Ривен понял, что важной части его утреннего ритуала не достаёт — сознание было совершенно прозрачным, не замутнённым ни количеством выпитого вчера во время вечеринки и после, ни уже привычной для него головной болью.       Отложив в сторону стакан воды и таблетки, он посмотрел на свои руки. Совершенно твёрдые в своих действиях, не сковываемые судорогой. Затем он взглянул на себя в зеркало, откуда в него вонзился собственный ясный взгляд, не затуманенный ни полутоном прежней боли.       Первое утро за столько недель, когда Ривен совершенно не чувствовал её. Не веря этому, он залепил себе пощёчину в странной самоуничижительной надежде проснуться. Ей не суждено было сбыться, эта попытка оставила лишь еле красный след на щеке и полную растерянность от происходящего с его телом. Ещё вчера головная боль рутинно будила его с первыми лучами солнца, а сегодня её уже не было. Она ушла, даже не попрощавшись, забрав с собой все следы побоев после вчерашней схватки. Ривен готов был поклясться, что чувствовал тогда своей кожей множество впившихся осколков стекла, но на его теле не было ни царапины, ни малейшего кровоподтёка.       Даже разглядывая под холодным душем своё обнажённое тело, он не заметил ни малейшего следа. На месте остались старые шрамы от порезов и ожогов, ноги по-прежнему одолевали мозоли от жёстких военных сапог, а на руках кожа была всё такой же грубой от многочасовых тренировок с мечом и езды на мотоцикле без перчаток. Его тело всё ещё помнило то, что происходило с ним прежде, но отчего-то упорно игнорировало вчерашние события.       Проснись Ривен вчера без приступов изнуряющей головной боли с первой секунды нового дня, он бы воздал хвалу Дракону и без лишних вопросов порадовался бы происходящему. Однако сегодня всё обстояло иначе. Из головы всё не шёл тот странный полусон, в котором он слышал странные шепчущие голоса. Кому они принадлежали? Винкс на такое не способны, да и сил у них не было, а ведьмам это просто незачем. Он плохо разглядел троицу, но готов был поклясться, что ни у одной из них не было причин помогать врагу. Особенно, если учитывать, что чуть не пострадал он именно от их творения.       Невольно Ривен задумался о том минотавре. Он видел эту силу своими глазами, прочувствовал эту мощь и ярость на своей коже. Ею же он почувствовал ту клокочущую волну с макушки до пят обволокшую его тело. Всё это было чистой магией, донельзя концентрированной. Никогда прежде подобного он не испытывал — этот благоговейный трепет и животный страх одновременно. Он не чувствовал подобного, когда феи использовали магию для атак. И когда Саладин демонстрировал им приёмы боевой магии. Даже всё то волшебство, что пронизывает Магикс вплоть до шпилей небоскрёбов теперь казалось никчёмным по сравнению с силой, которую он узрел. В ней скрывалось истинное могущество. Даже остриё клинка окажется никчёмным перед её обладателем.       Мысли об этом не отпускали Ривена, они чернейшим дёгтем пачкали его представления о магическом мироустройстве. Если живым существам доступна такая сила, зачем же этому миру нужны такие, как он — жалкие воители, которые только и умеют использовать свою поверхностную оболочку, не умея при этом взаимодействовать с той частью себя, что сокрыта глубоко внутри? Такие, как феи — использующие эту силу столь ограниченно, не атакуя, а лишь защищаясь?       Ещё больше эти мысли заняли его, когда он вышел утром на привычную тренировку. Он должен был почувствовать, как к нему возвращается прежняя сосредоточенность, как тело его вновь становится орудием для будущих побед: насколько ловко оно преодолевает полосы препятствий, насколько точно позволяет ему наносить удары по сопернику и насколько ловко уворачиваться от его атак. Только вот вместо этого он чувствовал себя ничтожеством. Он одерживал победу одну за одной, пробегал быстрее всех дистанции. И раньше это было бы лишь поводом подкормить собственное самомнение, но теперь…       Он уже не думал о том, насколько силён и ловок он. Ему приходилось смотреть на происходящее под другим углом — насколько же слабы и неуклюжи его соперники. Злость на себя и на окружающих давала ему столько сил, сколько прежде никогда не давало самолюбование. И это могло бы быть отличной стратегией, если бы она ограничивалась лишь полем боя.       Он уже не мог по-прежнему смотреть на свою команду. Все они казались ему теперь самонадеянными глупцами. И пусть он лучше них выступил сегодня, больше это не может радовать. Победа над тем, кто слабее, ничего не значит. Это лишь отвлекающий манёвр, заставляющий довольствоваться малым. И теперь Ривен как нельзя лучше это понимал. И всё же он чувствовал приглушённое прочим ликование, что смог поставить выскочку-сквайра на место.       — Ты стал совсем на себя не похож, — отметил как-то Скай.       — Тебе кажется, — усмехнулся Ривен. — Сейчас я как никогда похож на себя.       — Слушай, ты стал совсем отдаляться. Поехали с нами на следующей неделе на День Роз? Мы со Скаем уже записались на гонку, — вмешался Брендон.       — Отлично, значит, я и на мотоцикле покажу вам высший класс, — ответил Ривен. Ребята лишь посмеялись, воспринимая эти слова за обычную самонадеянность товарища. Только вот для него это был вопрос принципа. Он не думал о том, что он лучше всех. Только лучше своих коллег в команде. Проиграть означало уподобиться им. Этого нельзя было допустить.       С момента этого разговора Ривен открыто плевал на комендантский час в Красном Фонтане, уезжая вечером на байке прочь на трассу, чтобы отточить свои навыки и подготовиться к предстоящим соревнованиям, и возвращаясь глубокой ночью. Кодаторта с утра буйствовал и прописывал ему штрафные часы занятий, а Ривен был только рад. С утерянным расположением преподавателя он лишился возможности отрабатывать нарушения дисциплины в мотопарке и теперь всё чаще проводил отработки в драконьих стойлах. Но что такое час возни с драконьим дерьмом несколько дней в обмен на уверенность, что не упадёшь в него же лицом на соревнованиях?       Во время очередной отработки он заметил, что драконы уже не так взбудоражены его появлением. Если раньше они агрессивно рвались с цепей и щёлкали спрятанными за намордниками зубами, то с каждым новым его появлением они вели себя всё более спокойно, лишь лениво оглядываясь в сторону вошедшего, привычно подёргивая крыльями и возвращаясь на свои лежанки.       На первых занятиях в Красном Фонтане Ривен, как и многие, побаивался этих зверей. Они казались ему просто огромными, их острая чешуя и огромные когти не могли не внушать страха. А затем страх сменился сначала на восторженный трепет. Они казались ему живым пламенем, закованным в чешую, буйным, яростным, вольным потоком, способным уничтожить что угодно. Теперь же пришло время для жалости. Человек смог укротить их так же, как миллионы лет назад укротил огонь. Много для этого не требовалось. Любой силе необходим контроль. И если ею управляет не её владелец, то обязательно найдётся кто-то, кто подчинит себе и силу, и её носителя. Главный закон выживания в Магиксе — используй свои мозги, чтобы контролировать свою силу, иначе найдутся чужие.       Раньше Ривен этого не понимал, но теперь видел перед собой живой пример. В силе нет пользы, если ты не контролируешь её. Древнейшие существа, прежде уничтожающие поселения и целые виды, сидят теперь в загонах, закованные в вожжи, которые каждое занятие ходят по рукам глупых студентов.       Специалист уже не воспринимал поездки на драконах как тягостную обязанность. Осознание укрощения этой силы доставляло ему удовольствие. Забираясь на седло и беря в руки хлыст, больше он не испытывал ни жалости, ни страха. Только безумное наваждение. Он, словно птица, парил над школой и окружающим её лесом. Всё, что прежде было таким огромным и важным, с высоты птичьего полёта казалось ничтожным.       — Ты вернулся в форму, — отметил как-то вскользь Кодаторта.       Вернулся в форму? Сейчас он превосходит себя прежнего и всех его однокурсников, а тренер говорит о том, что он просто вернулся в форму. Ривен не мог понять: злит его это, или смешит. Однако всё же решил скромно поблагодарить тренера за это нелепо ошибочное наблюдение.       — Будешь продолжать в таком духе и тебя ждут большие успехи, — сказал он в ответ на эту благодарность. Больше Ривен не слышал его голоса вне занятий. Он не говорил ему ничего, ловя за нарушением дисциплины. Молчал тренер также и тогда, когда прежде мог дать совет или подсказать ответ на тяготивший вопрос. Кодаторта окончательно отдалился от студента, который понимал, что причиной тому вовсе не его нынешняя самостоятельность. Тренер выглядел разочарованным, и Ривену было вполне под силу осознать, что теперь он для него лишь очередной возгордившийся своими первыми успехами студент. Даже Саладин стал всё меньше в негативном ключе упоминать его имя, что уж говорить о других преподавателях. А вот Кодаторта с чего-то стал и вовсе почти игнорировать его. И хотя прежде мнение тренера значило для Ривена больше, чем чьё-либо, сейчас он решил закрыть глаза на происходящее.       В конце концов, больше для него ничьё мнение не имело значения.