В языке волков нет будущего времени

      За свою жизнь Заку приходилось просыпаться в совершенно разных местах и при разных обстоятельствах: и в армейской палатке, среди десятка таких же солдат; и по тревоге, когда часовые засекли противника слишком близко; и в постели с разными любовниками; и в пустой квартире от кошмаров. Но так — ещё ни разу.       Он открывает глаза, потому что становится неприятно мокро и холодно. А ещё потому, что что-то щекочет нос, заставляя чихнуть. Этим «чем-то» оказываются светлые, практически песочного цвета волосы, обладатель которых уютно устроил голову у Зака на плече и теперь заливает его слюнями.       — Питер?       Тот только смешно всхрапывает, закидывая на Зака ещё и руку, и притягивает поближе. Что ж… хотя бы понятно, почему ночью не было холодно: видимо, Сэм договорился, чтобы хрупкого человечка грели другие оборотни.       — Эй, — приходится потрясти развалившегося парня за плечо, — слезь с меня, а?       Питер разлепляет золотистые глаза и снова причмокивает. Зевает во всю свою зубастую пасть и наконец понимает, в каком положении находится. Смущённое выражение лица этого оболтуса достойно фотографии, но у Зака с собой нет даже телефона.       — О, прости, я немного заспался, — Оборотень трясёт головой и оглядывает пустую пещеру, — нас, видимо, решили не будить, и я…       Он замолкает, смешно ероша волосы огромными ладонями. Зак смеётся:       — Ничего, бывает. Только, — он оттягивает мокрую и уже далеко не чистую футболку за горловину, — мне б переодеться.       Говорит он это, совершенно ни на что не рассчитывая, просто как мысли вслух, но Питер тут же срывается с места, ворошит сумки и вытаскивает на свет пару футболок вместе с чистыми джинсами.       — Это мои вещи. Тебе вроде в прошлый раз подошло.       — Да… спасибо. — Зак благодарно кивает, переоблачаясь. Футболки действительно сидят хорошо, а вот штаны приходится подворачивать, как и несколько недель назад. Питер снова уходит, чтобы вернуться с фляжкой и несколькими энергетическими батончиками.       — Приятного аппетита.       Зак забирает один.       — Это всё тебе. — Питер впихивает ему в руки еду.       — А ты? — жрать в один рот максимально неловко, но оборотень не обращает ни малейшего внимания.       — Я пойду пробегусь. — Он ослепительно улыбается. — Тут дичи полно.       Впрочем, когда они выходят из пещеры, Зак понимает, что охотиться уже не надо: прямо напротив входа горит небольшой костёр, на котором на самодельном вертеле жарится какое-то мясо. Судя по всему, снова оленина, но сказать точно Зак не может, а в подробности диеты оборотней его никто не посвящал.       Вся стая, кроме Сэма, обнаруживается тут же в своих человеческих обличьях. Эрик следит за мясом; Иво стучит клавишами по ноутбуку — он вообще, кажется, не расстаётся с электронными девайсами ни на мгновение; Джек неподалеку возится с рукой Тори — покусанная и почти оторванная конечность выглядит куда лучше. Вампирша отрывается от разглядывания обрывков кожи и мышц, отдавая свое внимание Заку:       — Твой волчара ушёл паспорта делать, — сообщает она, — через пару часов вернуться должен. Не волнуйся.       — Я не волнуюсь.       Рыжая хихикает:       — Ага, ага. Скажи это своему сердцу.       Зак хмыкает: медитация, посоветованная психотерапевтом, кажется всё более привлекательной — позволять, чтобы его и дальше вычисляли по реакциям организма, очень не хочется.       — Зак, — голос неожиданно подает Иво, — я написал твоим контактам.       — Что? — Он сам думал подать знак, чтобы родные не беспокоились, но для этого нужно было обзавестись хотя бы телефоном. — Я не говорил, кому писать.       — Я знаю. Я сам написал. — Оборотень смотрит немигающим взглядом, но куда-то за плечо Зака. — Тори сказала — я написал.       — Ты сорвался, снял все деньги со счетов и уехал путешествовать по Европе, — снова вмешивается вампирша. — Твои близкие, конечно, побеспокоятся немного, но это куда лучше, чем «Я в бегах с кучей оборотней и одним вампиром. На нас охотится стая кровожадных чудовищ. Не вернусь, наверное, никогда». Согласен?       Зак кривит уголок губ.       — Полностью.       И наверное, если бы всё не завертелось так быстро и внезапно, Заку даже понравилось бы: лес, свежий воздух, птички поют.       Потом он вспоминает о хвосте из мананангалов, о том, что пятеро из шести его сопровождающих покрываются шерстью, — и оптимизма немного убавляется. Лес, конечно хорош, но…       — Извини, но тебе я не разрешаю есть это мясо. — Голос Тори раздается над ухом так внезапно, что Зак вздрагивает от неожиданности: он совсем не заметил, как подошла вампирша, просто сидел, размышлял, смотрел на возню Эрика с вертелом, а тут — она.       — О, прости. Я думала, ты меня слышал. — Рыжая опускается рядом, неловко пристраивая перебинтованную руку на коленях. — Парни и так тебя чёрт-те чем уже накормили…       Вчерашнее мясо было на удивление хорошо, но Зак запомнил и подзатыльники, которые получили оборотни, когда их обед увидела Тори. После этого желание есть дальше откровенно пропало.       — Ты не будешь против, если я спрошу — почему? — он склоняет голову, внимательно вглядываясь в бледное веснушчатое лицо своей собеседницы.       — Глисты, прионы, бешенство. — Она пожимает плечами. — Может быть, что-то ещё, но у меня нет под рукой микроскопа. Оборотни переварят и не заметят, но не ты.       — Резонно.       — А то! — губы вампирши растягиваются в улыбке. — Скоро вернемся в цивилизацию, а там хоть фуа-гра каждый день заказывай.       — Не уверен, что пробовал его хотя бы однажды. — Зак копирует её выражение лица.       Рыжая оживляется:       — О! Скажу Сэму, чтобы сводил тебя в ресторан попафоснее. Говорят, вся эта хитро придуманная еда очень вкусная.       — Говорят?       Тори кривится:       — Я родилась два века назад в обедневшей дворянской семье. Мы ели кислую капусту. Иногда кашу. По праздникам она была с маслом.       — Оу… — Зак тушуется, не зная, как реагировать на подобные откровения, — мне жаль.       — Ну, после мое… й смерти родители получили немаленькие отступные и, вроде бы, жизнь стала налаживаться. Но нормальную еду я так и не попробовала.       Она вздыхает. Встряхивает головой, будто бы отгоняет неприятные мысли, и Зак чувствует, что ему не рассказали всей правды. Но она и не нужна: двести лет — подумать только! — слишком долгий срок. Тут и за одну жизнь насобираешь полный шкаф скелетов, а уж за столько времени…       Они замолкают. Сидят рядом под размеренный шум ветра в кронах деревьев и потрескивание поленьев. Волки тоже молчат: редко перебрасываются одинокими словами, точно понимают друг друга по движению тел.       Зак смотрит: Тори рядом хмурится — между бровей то и дело на мгновение появляется небольшая складочка. От этого вампирша становится еще миловиднее — кто бы что ни говорил, а Зак умеет ценить женскую красоту. Рыжая же выглядит как с картинки: миленькое личико с веснушками в обрамлении кудряшек, большие тёмные глаза, яркие пухлые губы — такой для фотографий позировать бы, а не в лесу сидеть. И чем дольше на нее смотреть, тем очевиднее становится, отчего при первой их встрече те мажорчики устроили драку в клубе.       Тори вздыхает, стараясь умоститься поудобнее, но с повреждённой рукой это практически невозможно.       — Это… — прерывает затянувшееся молчание Зак, выбирая, как ему кажется, наиболее безобидный вопрос из всех, что вертятся на языке, и указывает на конечность девушки, — тебе больно?       Она фыркает.       — Практически нет. Я мало что чувствую, если меня не облить святой водой.       — Значит, правда? Кресты, вода, серебро…       — Доля истины тут есть. Хочу заметить только, что, если ты собираешься проткнуть меня осиновым колом — я не упокоюсь, но очень сильно обижусь. — Она широко улыбается. — А вот Сэму серебряных побрякушек не дари, пожалуйста. Любой контакт с серебром для него — как потрогать раскаленную сковородку. Не смертельно… — вампирша на мгновение сбивается, оглядывается по сторонам, явно пытаясь понять, слушают ли их разговор, и, придвигаясь ближе, быстро шепчет: — Их всех пытали… пытались поймать с помощью серебра.       И эта оговорка цепляет сильнее рыболовного крючка.       — Я понял. Никакого серебра. — Зак кивает и спешит сменить тему: — Расскажешь о… эм-м-м… мананангалах?       Тори охотно поддерживает его уловку. Хмурится сильнее, видимо, подбирая правильные слова:       — Ну, это… такой, скажем, подвид вампиров. По стандартной схеме — третий класс опасности.       — Третий?       — Ага. Тупые, сильные, похожи на выкидыш летучей мыши — переростка и горгульи. — Она вздыхает. — Не боятся солнца, но с такой забавной внешностью им лучше на людях не появляться, конечно. Многочисленны, жрут, что видят, любят над своими жертвами издеваться. Судя по всему, последнее время стали похищать людей и превращать их в кормушки: раскармливать и…       — Запирать в заброшенных зданиях, чтобы потом пить кровь.       — Верно. Ты… видел?       — Видел.       И не забудет, наверное, теперь никогда.       — Значит, это повсеместная практика. — Тори вздыхает. — Надо связаться с властями… Чёрт. Как же неудачно.       Она замолкает, что-то обдумывая, а Зака озаряет.       — Есть вампиры опаснее этих мананангалов?       — Я, например, — рыжая хмыкает, — пятый уровень. Хотя всё сильно зависит от мировоззрения каждого конкретного Дитя Ночи. Только кто на это в Комиссии смотрит… — её голос становится куда как язвительнее. — А по совокупности параметров, да, я получаюсь существенно опаснее.       — У оборотней тоже есть градации?       Она мотает головой.       — Нет, их по умолчанию считают дружественными. Но всё, как обычно, завязано на мировоззрении.       — То есть мне повезло? — Зак усмехается.       Тори смотрит внимательно, даже не моргает, поджимает свои ярко-красные губы, прежде чем жёстко отрезать:       — Нет.

***

      Сэм появляется ближе к обеду. Выбегает на поляну рядом с пещерой, мокрый и грязный, со слипшейся комками черной шерстью и с небольшим, но таким же чёрным пакетом в зубах. Перетекает на две ноги, и пакет с трескучим шелестом шлепается на влажную траву.       — Всем привет, всех люблю, — оборотень дёргается, нервно размахивает руками, — а я тут погулять ходил!       И глаза у него какие-то шальные, безумные, больные. Светятся призрачным янтарным золотом.       — Сэм? Ты в порядке? — Джек поднимает голову и осматривает своего бету. Заку даже спрашивать не надо: он сразу может сказать, что его мохнатик не в порядке. Есть в этих бегающих глазах, в этих резких движениях нечто до боли знакомое. Зак узнаёт в них себя.       — Лучше всех! — Тот смеётся. — Охренительно прогулялся.       — Эй, братишка… — Питер делает несколько шагов вперед по холодной траве, и Сэм тут же сцапывает его в объятия, прижимает к себе, утыкается носом в висок.       — Ээээ… Сэм? — Питер растерянно выпутывается из окружающего его кольца рук и отходит на несколько шагов назад, преданно заглядывая бете в лицо.       Теперь тревожиться начинают уже все: поднимаются со своих мест, окружают оборотня, невольно оттесняя Зака. Но он и не против, он все равно не знает, что делать, так что сейчас главное смотреть и учиться действовать самому: его же любовник.       — Ты нажрался чего? — ехидно интересуется Эрик, только его шутку не поддерживают. В этой мешанине плохо видно, но, кажется, Джек пинает зарвавшегося оборотня локтем под рёбра.       — Иди сюда волчара, дай реакцию зрачков проверить. — голос Тори звучит напряженно. — И кровь. Мне не нравится, как ты выглядишь.       Заку тоже не нравится: Сэм слишком уставший, дёрганый и… напуганный?       — Не-не-не, я в порядке! — Оборотень примирительно поднимает руки. — Я просто очень рад вас всех видеть. Живыми.       Последнее слово действует, точно спусковой крючок: стая мгновенно приходит в движение. Первой всё-таки подскакивает Тори: хватает Сэма за руку, тянет к костру; Эрик убегает в пещеру, чтобы притащить два покрывала: одно — постелить на землю, второе — накинуть на плечи; Питер забирает многострадальный пакет, выуживает из кармана сигаретную заначку и поджигает, впихивая в руки Сэму. Тот пытается отшутиться:       — Не, ребят, я в порядке. Он мне потом успокоительного дал, когда чай не подействовал. Нормальный парень, — у Сэма трясутся руки, когда он делает затяжку. — Сказал, я переплатил даже.       — Кто это был? — голос вожака грозный, не сулящий ничего хорошего этому «ему».       — Да… Анамрад? — Бета словно не уверен в своем ответе: трясет башкой, фыркает. — Ну, знаете, демон такой. Кошмары вызывает. И жрёт потом.       Над поляной разносится слаженный вздох. Наверняка они понимают больше Зака, но ему и так вполне достаточно: сам служил. Трёх лет хватило с лихвой, чтобы бояться закрывать глаза ночью, чтобы вскакивать на развороченной постели, сипло дыша и подумывая о том, как приятно будет выйти в окно.       — Ты… — Тори, кажется, рычит и взмахивает здоровой рукой. — Ты долбоёб, волчара!       — Мелкая, я за новые доки платил. Ну, ты же знаешь, те, что у нас сейчас, на вид как конфетка, а по сути — говно. И вообще! — Бета упрямо вздергивает подбородок. — Это лучше, чем если б он Заковы кошмары сожрал. Или твои. — И голос у него полностью уверенного в своей правоте человека.       — Стоило мне пойти. — Хмуро бормочет Джек. — Я же не… — вожак осекается, бросая взгляд на Зака, и замолкает.       Сэм хмыкает, криво дёргая правым уголком губ, и переводит тему:       — Постарайся не попадать под асфальтоукладочный каток, лады? Тебе не пошло.       В ответ Джек тяжело вздыхает.       — Мы живые. — Он хлопает бету по плечу. — И бесхвостый твой тоже живой.       Сэм словно просыпается: вздрагивает, обшаривая взглядом поляну, и цепляет глазами глаза стоящего рядом Зака.       — А вот он не умер.       И что-то в его словах настолько тревожное, что Зак понимает: лучше бы сдох. Сэм снова вздрагивает, хватает за руку, роняет на колени и притягивает его к себе — прямо к пылающему жаром телу.       — Люблю тебя. Господи, как же люблю…       Он обхватывает ладонями лицо, целует горчащими табаком губами куда придется, утыкается носом в висок, проводит пальцами по губам и смотрит-смотрит-смотрит, ощупывает своим волчьим взглядом, выворачивая нутро.       — Не отдам. Никому.       Он опрокидывает его на спину, и Зак лишь краем глаза замечает, как мгновенно подхватывается со своих мест остальная стая: они практически испаряются, предоставляя иллюзию уединения. Что-то шлёпается рядом: Зак тянет руку, чтобы проверить, но в этот момент Сэм добирается до его джинсов. Хрустят оторванные пуговицы и сломанная молния:       — Эй, мохнатик, полегче, это вообще не мои штаны! — Зак вплетает ладонь в чёрные волосы, пытаясь заставить притормозить, но оборотень существенно сильнее — он без особых усилий преодолевает сопротивление и забирает в рот ещё мягкий член.       А Зак очень некстати вспоминает, что в пасти у любовника на десять зубов больше, чем у обычных людей. И оборотень не слишком вменяем. Впрочем, если бы это было опасно, их наверняка не оставили бы наедине. Не оставили же?..       Удовольствие прошивает неожиданно и не слишком уместно. Сэм сосёт с такой самоотдачей, что не встать не может: ласкает головку, втягивая щеки, помогает себе руками, потом насаживается глубже и глубже — так, словно дополнительные зубы ему выдали в обмен на рвотный рефлекс. Хорошо настолько, что кружится голова, но сквозь марево удовольствия проскакивает тревога за этого сумасшедшего волчару.       — Тише, тише, — он гладит своего любовника по голове, — я тут, я никуда не денусь. Осторожнее, не пода…       Сэм все-таки кашляет и выпускает член изо рта. Смотрит исподлобья совсем безумно. Весь мокрый, расхристанный, с залитым слюной подбородком, он рвано дышит и хрипло шепчет:       — Ты — меня. Пожалуйста. Мне надо.       В момент встаёт на четвереньки, призывно прогибаясь в спине. Зак поднимается, целуя его покрытые испариной плечи, проводит рукой по сведенным вместе лопаткам:       — Так не пойдет, мохнатик. У нас ни резинок, ни смазки…       — Плевать. — Сэм совсем хрипит. — Заживёт.       — Слушай, не…       — Надо!       Резкий окрик напрочь сбивает и так не идеальное возбуждение. Зак вздыхает: по слюне трахаться — идея откровенно хреновая… Он вскидывается, пытается понять, что же делать с невменяемым любовником, но лес решения не предлагает: все так же безразлично шумит кронами высоких деревьев.       — Что же мне с тобой делать?.. — выходит тихо, на грани восприятия, но оборотень, конечно, слышит. Поворачивает голову, смотрит больными, совсем больными глазами и подкатывает по покрывалу откуда-то взявшийся тюбик.       Зак машинально перехватывает предложенное, с удивлением обнаруживая у себя в руках блеск для губ. Смешок застревает в горле — похоже, о них позаботились, как смогли. Прозрачный гель химозно пахнет клубникой, склеивает кожу, но это лучше, чем ничего.       От первого прикосновения Сэм крупно вздрагивает. Утыкается лбом в скрещенные руки и тихо, но пронзительно скулит — издает совсем животные звуки, от которых продирает холодком вниз по позвоночнику. Зак проталкивается внутрь сразу двумя пальцами — Сэм даже там напряженный, натянутый как струна, неподатливый. И Зак старается сделать так, чтобы было ощутимо, грубо, на грани с болью, но при этом не поранить. Даже если все быстро заживет, секс, пусть и такой, «лечебный», — это любовь, а не издевательство. Он нащупывает простату, вырывая у любовника полузадушенные всхлипы, и волчара наконец отпускает себя: свистяще шумно дышит, переступает коленями по покрывалу и прогибается в пояснице ещё сильнее — хотя, казалось бы, куда ещё… И это то, что нужно. Зак не жалеет любовника: начинает двигать рукой быстро и резко, растопыривает пальцы, заполняя сильнее, прижимается к входу костяшками и давит-давит-давит внутри, заставляя Сэма выть.       В какой-то момент оборотня очевидно попускает: он достаточно приходит в себя, чтобы попытаться выпрямить руки и подняться, но Зак не даёт. Прижимает голову к покрывалу — наваливается изо всех сил, прикусывает холку и продолжает драть так до тех пор, пока волчьи завывания окончательно не превращаются в настоящие человеческие стоны, и его любовник наконец кончает. Сэма трясёт крупной дрожью, а звуки, которые он издаёт, совсем уж жалкие и просящие.       Зак выпускает его практически сразу: после такого бурного окончания ощущать пальцы в заднице совсем не в кайф — это он по себе сказать может. Остаётся только вытереть руки о джинсы — всё равно те только выкинуть теперь — и откинуться на пятки, созерцая. Сэм всё ещё стоит на четвереньках, шумно втягивая в себя воздух, и Заку ничего не остаётся, как улечься на покрывало и похлопать ладонью рядом с собой. Волчара задушено всхлипывает, прежде чем падает вниз, неловко выворачивая руки в таком положении. Зак подтягивает его голову себе на плечо и запускает пальцы во влажные спутанные чёрные волосы.       — Я… сорвался, — наконец выдавливает любовник через несколько минут затянувшейся тишины. Зак, как ни старается, не может сдержать нервный смешок:       — Я заметил, мохнатик.       — И должен теперь Тори новый блеск. — Оборотень говорит медленно, точно с трудом подбирает слова.       — Да, это я тоже заметил. — Зак не знает, нужно ли обо всем поговорить или лучше сделать вид, что ничего не было. Так ничего и не решив, готовится плыть по течению — куда-то да вывезет.       Сэм вновь замолкает на несколько минут, и его дыхание сплетается с шумом ветра в кронах деревьев. Любовник глубоко вздыхает, точно решаясь сделать прыжок в воду:       — Мы звери, Зак. Мне так жаль, но мы звери. Жрачка, ебля и безопасность — вот на чем держится наше сознание. И… я пойму, если ты захочешь уйти, просто…       Зак перебивает:       — Заткнись, мохнатик.       — А? — в голосе столько удивления, что хочется похлопать самого себя по плечу. Он улыбается и повторяет:       — Захлопнись. Я привыкну.

***

      И он привыкает.       К новым документам, новой стране, новому командиру, новому языку, новому распорядку дня и постоянному присутствию любовника рядом. К крутящимся под ногами оборотням и одному вечно недовольному вампиру. К тому, что жить в волчьей стае — быть частью этой стаи — не так уж и плохо.       Они находят дом. Не то договариваются о съёме, не то покупают — Зак так до конца и не понимает, потому что сделку заключает Сэм, а у того, кажется, язык без костей и полное отсутствие тормозов. Он тараторит, улыбается, бесконечно шутит и балагурит, а потом просто забирает контракт у риэлтора и довольно скалится.       Хмурящийся Джек пробегает по документам взглядом и довольно кивает, а скучающая рядом Тори ловит взгляд риэлтора и намеренно показывает зубы. Тот так же поступает в ответ, и Зака посещает осознание, что продажник оказывается из «своих». Вернее…       Додумать ему не дают радостные вопли стаи, осматривающей новое жилье.       Дом огромный — двухэтажный, с кучей комнат — как раз для такой необычной семейки.       Конечно же, первым делом Сэм утаскивает его посмотреть «их» спальню. После дрочки на холодном полу пещеры и стрёмного недосекса в лесу даже обычная кровать кажется царской роскошью.       Именно на ней они и любятся — иначе Зак это и не может назвать, — Сэм настолько осторожный, настолько медленный и настолько «голодный», что, кажется, священнодействует над его телом. Едва Зак выходит из душа, как тут же оказывается зацелованным и облизанным во всех местах. И нежно, но настойчиво надетым на немаленький волчий член.       А когда они наконец насыщаются друг другом и выползают на кухню, их встречают понимающие взгляды и добродушные смешки. Но Зак не смущается.       Он привыкает.       К тому, что застать Джека и Тори в недвусмысленных позах можно где угодно.       В первый раз это шокирует — он так и останавливается в дверях, не доходя до телевизора в гостиной. Кажется, Иво просил принести какую-то флэшку, с которой они смотрели прошлым вечером фильм, но вид ритмично двигающихся поджарых ягодиц между стройных ног выбивает его из колеи. Зак тупо стоит, хватая ртом воздух и не зная, что ему делать: извиниться и выйти, забрать все-таки флэшку или возмутиться…       …его спасает флегматичный Питер. Оборотень просто проходит мимо, игнорируя творящийся на журнальном столике разврат. Замечает Зака.       — Тебе что-то нужно? — он склоняет голову, спрашивая совершенно спокойно, так словно ничего не происходит.       Зак кивает. Мотает головой. Кивает снова, выдавливая одно-единственное слово.       И Питер выдергивает флэшку из разъема. А потом аккуратно сдвигает разметавшиеся кудряшки вампирши, чтобы достать свой телефон.       И совершенно спокойно выходит, цепляя за собой и Зака.       — Секс — это еще один способ поговорить с тем, кого ты любишь. Или выразить свою признательность другу, — поясняет оборотень. И, замечая вытягивающееся лицо Зака, добавляет: — Нет, мы не спим друг с другом. Я, Эрик и Джек — абсолютно гетеросексуальны. А Иво это вообще не интересно. Но мы не придаем этому действу такого сакрального значения, как люди. Это просто секс. Ничего такого. Ты привыкнешь.       И когда через несколько дней Джек и Тори случайно проламывают стену в своей комнате, продолжая заниматься любовью прямо в коридоре, Зак бесстрастно проходит мимо.       Он привыкает.       К тому, что проснувшись ночью с колотящимся сердцем и дрожащими от страха руками, можно пихнуть в бок горячее тело, которое тут же сграбастает в объятия. Или же вместе со своим любовником тихо прокрасться в «хозяйскую» спальню и так же тихо устроиться на огромной кровати, зная, что к утру на ней будут спать все потрёпанные войной волки.       Первый раз это страшно и стыдно. Но Сэм настойчиво тянет за руку, когда становится понятно, что своими силами им не справиться.       «Это нормально», — бормочет он, — «мы стая, нам помогает тепло друг друга».       Тогда же Зак нерешительно мнётся на пороге в комнату, когда Сэм шустро ныряет под бок к отложившей книжку Тори. Та привычно вплетает тонкие пальцы в чёрную шевелюру оборотня и бросает внимательный взгляд на Зака.       — Иди сюда, горюшко, — она хлопает по кровати рядом с собой, — я посторожу твой сон.       Той ночью его ещё несколько раз будит проминающийся под весом тел матрас, но кошмары так и не возвращаются.       С тех пор Зак не стесняется. Приходит — вместе с Сэмом — в чужую спальню, подставляясь под ласковые руки вампирши, и больше не вздрагивает, если на ту же кровать забираются Питер с Эриком.       Он привыкает.       К тому, что его берегут. Его никогда не будят первым, не тащат с собой на «дело», не ставят в наряд на кухне, не заставляют убирать вместе со всеми или сопровождать Тори в очередной клуб. Он хрупкий человек, и об этом помнят.       Волки примериваются, присматриваются, подстраивают свою жизнь под бесхвостого.       Но не отстраняют. Круг его ответственности совсем иной. Проследить, чтобы Иво вовремя поел, и сходить с ним в магазин электроники, если нужно. Заказать доставку продуктов для всей стаи — оборотни жрут как не в себя, и это простое действие занимает много времени. Сгонять заправить джип, проверить уровень масла и аккумулятор, отвезти машину на техосмотр — важные мелочи, отнимающие много времени и сил. Как и стирка — этим обычно занимается Тори, но Зак не считает зазорным собрать грязное шмотьё и нажать кнопку.       А главное — его никто не попрекает «женскими» обязанностями. Никто не пытается напомнить, что он «самка». И Зак даже заводит об этом разговор, но натыкается на широкую улыбку Сэма:       — А нет «женских» и «мужских» дел. В волчьей стае и самцы за детёнышами приглядывают, и самки могут оленя завалить. — Его любовник фыркает. — Все, что мы делаем, мы делаем для общего благополучия. И никому не придет в голову ткнуть тебя носом в заботу о нашем же чистом шмотье. Только поблагодарить.       И он привыкает.       К тому что вампирша матерится по-русски и гоняет провинившихся оборотней мокрым полотенцем. К настоящим баталиям на приставке между Сэмом и Питером. К тому, что Иво часто забывает пообедать, единственное, что умеет сносно готовить Питер, — это плов, Эрик предпочитает практически сырое мясо, Джек пересаливает яичницу, Сэм не ест сельдерей, а Тори не ест совсем, но очень любит смотреть, как это делают другие.       Привыкает к тому, что под ногой в любой момент может оказаться кокосовый орех, а женское бельё легко обнаружить в самых неожиданных местах. Однажды Зак достаёт чулки из холодильника и удивлённо крутит их в руках, пока мимо не проходит Тори. Она сцапывает находку с радостным «о, я их искала!» и идёт дальше по своим делам. Почему бессмертный вампир за два века так и не научился складывать свои вещи на места, ему никто не может объяснить.       Привыкает к совместным просмотрам фильмов по вечерам, к кофе, который готовит Тори, к смеху и шуткам, к обсуждениям очередных рабочих вылазок, к вечно молчаливому Иво и к совершенно одинаковым янтарным глазам своих волков.       Зак привыкает, и ему безумно нравится творящийся вокруг балаган.       А потом у Сэма сдают нервы.