Антофилия / Anthophilia

      Небо как будто наказывало их за какие-то грехи. Оно нависало над городом, плевалось дождём, который каждые полчаса менял силу — то моросило, то лило как из ведра. Но Кроули не возражал. Он давно мечтал о настоящем дожде. И у него было одно любимое занятие как раз для сырого, пасмурного утра.       Перед ними во все стороны расходились залы галереи Тэйт, шаги посетителей гулко отзывались под широкими сводами. Высоко наверху звук отражался от стальных балок и стеклянного потолка главного помещения — фойе музея, откуда можно попасть почти к любому экспонату. Кроули взглянул на потолок поверх солнечных очков. Звук капель по стеклу проникал в музей, обволакивал и смягчал всё вокруг, принося ощущение уюта.        Экскурсионная группа с восторженными лицами прошествовала мимо них за экскурсоводом по направлению к одной из временных выставок.       Люциус сунул руки в карманы своих джинсов марки Марк Джейкобс.       — Им стоило бы это запретить.       — Что запретить? — спросил Кроули.       — Музейные экскурсии, — усмехнулся Люциус, кивая на толпу, которая в эту минуту нестройно поворачивала налево. — Ты можешь представить себя принимающим участие в чём-то подобном? Платящим деньги за то, чтобы в этом поучаствовать?       — Нет, не могу, — честно сказал Кроули.        Они и правда выглядели нелепо. Женщина с пластиковым цветком впереди и туристы, потихоньку перебирающие ногами за ней.       — Воспринимать всё в подобных местах сквозь чужие глаза, чужие слова, — продолжил Люциус. — Это слегка извращенно. Такие вещи должны проникать в человека сами. Представь реакцию Уорхола, если бы он узнал, что по его работам проводят экскурсии. Он счёл бы это полным фарсом.       — Скорее всего. — Кроули было наплевать на Уорхола. Но он подозревал, что упоминание музейных туров не только вызвало бы у него приступ искусственного возмущения, но и раздуло бы его эго в десятки раз.       По той же причине он никогда не мог по-настоящему полюбить Дадаизм. По крайней мере в исполнении Дюшана. Он полагал, что это умно, и его циничная часть, та, что наблюдала сквозь очки тёмные стороны мира, восхищалась такой игривой критикой. Но другая его часть, та что ночами смотрела комедийные сериалы 80х-90х про бойких на язык старушек, та часть, которая гонялась за красными БМВ ради одной кошки (хотя сотни кошек гибнут каждый день в этом городе), эта часть лишь сочувственно смотрела на такие работы.       Ведь стимулом к созданию таких работ была злоба, желание плюнуть кому-то (или чему-то) в лицо. И хотя некоторые их жертвы этого, пожалуй, заслуживали, разве творчество, разве искусство достойно такой мстительности?       Ведь творчество, настоящее творчество требует смелости. Не так, как это делал Уорхол, когда общество влияет на всё, делая признание главной частью готовой работы. А творчество одинокого человека, который с трудом накопил на краски, вышел в поле и попытался понять этот мир. Такие попытки не заслуживают издёвки.       — Давай не пойдем в их сторону, — сказал Люциус. — По крайней мере люди в наушниках не позволяют своему предвзятому восприятию влиять на чужое.       — На твоё восприятие так легко повлиять? — машинально спросил Кроули.       — Просто не хочу на них отвлекаться, — сказал Люциус. Он повернулся к нему лицом: — А что, ты хочешь догнать экскурсию?       — Нет, — ответил Кроули, — не хочу. Пойдём просто посмотрим что-нибудь. Мы тут уже давно, а ещё ничего не посмотрели.       Они повернули в сторону одной из выставок. Когда они покидали фойе, Кроули обернулся. Экскурсия всё так же медленно двигалась к противоположному залу. Они действительно выглядели смешно, эти стайные перемещения, мелкие шажки, вертящиеся шеи. Но при всём этом они выглядели счастливыми. И даже очень.       Как только они приблизились к выставке, Кроули снял темные очки и положил их в карман блейзера. Его губы слегка улыбались. Это была одна из его любимых выставок. Крупнейшая в мире коллекция картин Тёрнера.       — Пообедаем потом?       — Что ты сказал? — повернулся Кроули.       — Обед. После. Ты как? Мы тут ещё полчасика побудем, верно? У меня запланирован осмотр четырехмиллионника на реке. Думаю, это серьёзный клиент. Если мы уйдем через полчаса, то у меня будет время пообедать перед показом.       Квартира-за-четыре-ляма-у-реки становилась регулярной темой их бесед. Не то, чтобы он мог его винить, десятипроцентная комиссия с четырех миллионов это вкусный шанс. И у всех людей есть работа, дела, расписание. Это нормально. Но иногда он хотел бы, чтобы это была просто квартира на реке, и чтобы она не так часто всплывала в их разговоре.        — Конечно, пообедаем. — ответил Кроули.       — Через полчаса? — красивые глаза Люциуса поймали его взгляд.       Кроули пожал плечами. — Хорошо, через полчаса.       — Спасибо, — Люциус слегка сжал его руку прежде, чем отпустить её. Они повернулись к галерее. — Честно говоря, я всегда предпочитаю искусство по расписанию. Галереи, музеи. Мне кажется, что с расписанием мне проще рассчитывать силы.       Кроули невнятно промычал, и сфокусировался на ближайшем Тёрнере. Ему нечего было на это ответить. Он не был уверен, что стоило признаваться в том, что в музеях он полностью теряет счёт времени, что однажды он пять часов бродил по музею Орсе сам того не осознавая. Но это было не важно.       В мире много людей, одним нравятся расписания, другие теряются в картинных галереях, как в незнакомом лесу. Он ничего не мог с собой поделать, музеи всегда вводили его в состояние, напоминающее транс. Пространство, тишина и покой; всё это позволяло историям появиться, просочиться из картинной рамы. Здесь были и истории самой работы, её миры и персоны, какими они предстают перед зрителем. А также истории художника, создателя картины, и истории эпохи, в которую он творил. Всё это соединялось в многоуровневую и многогранную повесть, уникальную для каждой работы. Внутри каждой картины был целый лабиринт историй и он никогда не мог удержаться, он сворачивал за угол и бродил по нему, иногда теряя клубок шерсти, который позволил бы ему вернуться назад. Они остановились возле одной из работ.       — TheDogano, SanGiorgio, Citella, fromtheStepsoftheEuropa, — прочёл Люциус вслух. — Звучит довольно буквально.       Кроули машинально повернулся к нему:       — Что, прости?       — О, ничего. Просто очень длинное название.       — Это то, что оно есть. Название отражает, чем является картина. — просто сказал Кроули.       — Да, именно.       Они повернулись и продолжили рассматривать её в тишине.       — Это как-то между мирами, ты не находишь? — сказал Люциус через минуту.       Кроули взглянул на него:       — Что ты имеешь в виду?       — То, что это ни здесь, ни там. — Люциус слегка наклонил голову, изучая работу. — Ей слегка не хватает мастерства классиков, но при этом в ней лишь толика дерзости модерна.       Кроули посмотрел на него пару секунд и повернулся к картине:       — Я считаю, тут хватает дерзости.       — Для этого времени, бесспорно, — продолжил Люциус. — Просто при этом ты понимаешь.       — Понимаешь что?       — Насколько ещё должен был продвинуться мир, продвинуться искусство, чтобы достичь настоящего озарения, настоящей гениальности. Здесь ещё наблюдается стремление соответствовать.       Кроули сконцентрировался на картине, на её широких, бесстрашных мазках. Он думал о Тёрнере, как тот стоял с мольбертом на ступенях, всматривался сквозь влажный воздух, наблюдая за тем, как свет меняется с золотого на прозрачный и обратно. Пытаясь увидеть и поймать нечто недосягаемое, зная, что это у него никогда не получится. Но всё равно он стоял там, в лучах солнца и шуме толпы, пытаясь этого достичь.        — А что ты думаешь? — спросил Люциус.       — Мне нравится. — ответил Кроули. — Очень.       Дождь почти утих к тому моменту, как Кроули припарковался у магазина. Он подумал о том, чтобы открыть зонтик, но в итоге просто зажал его в руке, когда выходил из машины. Всё ещё было тепло, поэтому такая погода не доставала так, как могла бы в ином случае. Сказать по правде, он был рад настоящему дождю после сырости, серости и мороси последних дней. Дождливые дни хороши по-своему. Мир после них как будто становится чище, да и для его цветов за городом это полезно.       Он оглянулся на ту сторону улицы, пока шёл до магазина. Возле дома Азирафеля стоял какой-то молодой человек. Совсем молодой. 22 года? Самое большее 24.       Кроули подозревал, что этого же молодого человека он уже видел пару раз на этой неделе, хотя тогда он не успел его рассмотреть. Он воспользовался шансом сделать это сейчас, пока молодой человек разглядывал дверь, вероятно размышляя, как и все остальные, кто там проходил, открыто или нет.        Симпатичный. Высокий. Коричневые волосы, слегка выгоревшие на солнце. Немного веснушек. Он выглядел так, как Кроули всегда представлял себе молодого аристократа 1910 года, пока их не прожевала и не проглотила война: волевой подбородок, сияющий взгляд, юный-но-мужественный облик.       Пацан достал из кармана телефон и быстро набрал номер. Он взглянул на Кроули и чёрт, наверное, он всё же пялился. Парень махнул ему рукой. Кроули собрался развернуться, но тут дверь открылась изнутри. Он не видел Азирафеля, но похоже он поприветствовал гостя, потому что парень застенчиво, но радостно улыбнулся и что-то сказал, прежде чем скрыться в темноту. Дверь закрылась.       Кроули вернулся к своим ключам и двери в магазин. Это абсурдно, он не должен думать о нём, как о совсем мальчишке. Что такое 24 года? Он и сам был ненамного старше. Девять лет — это же немного, так? Боже, это пора было прекращать. Хотел бы он снова быть 24х летним? Ни за какие коврижки!       Он открыл дверь, прислонил зонтик к стене, повесил плащ на крючок и стал затягивать фартук. Первым делом орхидеи, потом надо проверить композиции в окнах и заменить увядшие. От проклятой гипсофилы он давно избавился, хотя запах чувствовался ещё несколько дней. Одежда, которую он носил в то жуткое время, до сих пор ещё была в химчистке.       Он внезапно остановился. Что-то было не так. Он повернулся к прилавку. Что это было он не мог понять, но что-то не давало ему покоя. Он осторожно шагнул вперёд.       — СЮРПРИЗ!       Он не закричал. Это был не крик. Это был очень сдержанный и мужественный визг.       — Какого хрена, Анафема! — ругнулся Кроули.       Она помирала со смеху возле прилавка, из-под которого она выскочила, навалившись на него животом и дрыгая одной ногой.        — Сколько тебе лет? Семь? Семь с половиной? — закричал Кроули.       — А тебе сколько? Восемьдесят девять? Ты же даже руку к груди прижал, как викторианская барышня. Или как старая дева в неглиже из кинофильмов, которая внезапно обнаружила в своей спальне коварного дэнди.       — Не уверен, что дэнди бывают коварными. А ты бы поосторожнее была! Я ведь мог тебя ударить. — Он зажал в руке ножницы и принял, как он надеялся, угрожающую позу в подтверждение своих слов. Анафема подняла брови:       — Ударить меня? Да ты до сих пор выглядишь так, как будто сейчас в обморок упадёшь.       — Это было жутко. Опасно!       — Весело! — засмеялась Анафема.       — А вот и нет. Ровно наоборот.       — Не рад меня видеть? — спросила она.       — Слова "в ужасе" точнее отражают мои чувства. — Он подошёл и опёрся руками о другую сторону прилавка. — Как прошла твоя чёртова поездка?       — Я бы не назвала это поездкой, — возразила она. — Просто осматривала место.       — Откладывать все до последней минуты, это ужасно.       — Всё будет хорошо, — сказала она.       — Все так говорят.       — Так и будет, — настаивала она, — для меня.       И самое ужасное было то, что она не заблуждалась. Всё всегда складывалось удачно для неё. Казалось, вселенная, время, судьба — всё это притягивалось к ней и кружилось вокруг, подчиняясь всем её желаниям.       — Как там Ньют?       — Нервничает. Он разделяет твоё недоверие к тому, что всё получится.       — Разделяет мой реализм, — поправил Кроули.       — Ему не стоит волноваться, и тебе тоже, всё сложится удачно. —повторила она, заставляя реальность прогнуться под её нужды.       — Скучал по мне? — спросила она и приятная, хитрая улыбка расцвела на её лице.       — Я наслаждался тишиной и покоем.       — Как я слышала, тут было чему их нарушить.       — Разве?       — О, да!       — И что ты слышала?       Она отклонилась, прекратила улыбаться и нахмурилась:       — Одну жуткую историю про несчастную кошку и отвратных людишек.       — Эй, не все люди были так уж отвратны.       — Не все, — её глаза опять засверкали смехом, — Я слышала, ты повел себя как... цитирую: Джеймс Бонд.       Кроули попытался сдержать улыбку:       — Даже так?       — Мне так жаль, что я всё пропустила, — продолжила она. — Кажется, это все было очень зажигательно. На улице шум, крики толпы, волнение, дорожное движение встало. И ты бросился за злодеем, сцена погони прямо из Голливуда, включая костюм и пафосные очки.       Кроули почти не слышал сарказма в её словах:       — Кто тебе это всё сказал?       — Картофелина, — ответила она. — Рассказ был очень волнительным.       Кроули поднял бровь:       — Прости, кто?       — Это прозвище придумал ты, а не я, — возразила Анафема, подняв руки.       — А, да, точно, — вспомнил Кроули. — Я тогда ещё был слегка раздражён. Он действительно сказал "Джеймс Бонд"?       Анафема усмехнулась:       — Я смотрю у вас наладились добрососедские отношения?        — Я бы хотел, чтобы ты не задавала вопросов, на которые знаешь ответ. У тебя при этом слишком ехидный вид.       — Я знаю свои ответы, но не знаю твои, — настаивала она.       — Тогда да, отношения неплохие.       — Хорошие?       — Можно и так сказать.       — Он сказал, что ты заходил проведать кошку. Как часто ты это делал?       Кроули взял в руки опрыскиватель, искренне желая проигнорировать её вопросы:       — Я не понимаю, какое тебе дело?       — А что ты сразу так ощетинился?       — А что ты везде суешь свой нос?       — Просто любопытно, — она пожала плечами.       — Ну ладно, почти каждый вечер заходил. А что, быть дружелюбным – преступление?       — Это не преступление. Это аномалия.       После опрыскивания орхидеи выглядели так, будто стояли там, снаружи, и их умыло дождём вместе со всем городом.       — Нет никакой аномалии. Я очень обаятельный.       — Обаятельный и дружелюбный это разные вещи. Ты обаятелен со всеми, но ни с кем не дружишь. Обаяние поверхностно, дружба искренна. Чёрт, да я была здесь больше дюжины раз, когда ты ко мне наконец смягчился.       — Я к тебе не смягчился. Ты вредитель.       — Так я о том и говорю, — возразила она, показав на него пальцем.       — Что плохого в моём дружелюбии? — спросил Кроули, переходя в противоположный конец магазина: — Он же тебе нравится. Разве нет?       — Нравится и даже очень, — с готовностью согласилась Анафема.       — Так почему мне не может?       — Не может что?       — Нравиться мне оч… — Кроули вовремя поймал себя. — Быть мне симпатичным.       — Может. — она пожала плечами. — Я не говорила, что не может. Просто я удивилась. Ты был так сердит на него. Я думала, что твоя гордость помешает тебе быть дружелюбным.       Самое печальное, что она не слишком и ошибалась. Он всё ещё чувствовал обиду. Он понимал, что это нелепо и драматично, но какая-то часть его ненавидела то, что его забыли. Он гордый человек. Этого нельзя было отрицать. То, что ему был присущ именно этот грех, было неплохо, учитывая альтернативы. Но из-за этого образовалась эта небольшая внутренняя рана, которую он не мог залечить.       Разве он не стоил того, чтобы его помнили? Разве то, что между ними было, не стоило этого. Сам он помнил всё очень четко…       — Он умён и приятен, — сказал Кроули. — А тебя не было. Чего ты ожидала?       — Ооо, меня заменили! — притворно возмутилась Анафема.       — Может и так. Ты поберегись, у меня теперь есть альтернатива.       Он повернулся к фронтальным витринам, чтобы навести там порядок, и вдруг остановился. Его сердце подпрыгнуло в груди и забилось где-то у горла. Из него вырвался скулящий звук, и он поспешно попятился назад. Он спрятался за рабочим столом, не спуская глаз с витрины.        — Что с тобой такое? — спросила Анафема, удивлённо глядя на его расширившиеся зрачки.       — Там одна из них, — прошипел он, не отводя взгляда от витрины.       — Одна из кого? Господи, Энтони, это же такая ерунда!       — Это не ерунда! — прошептал он сквозь зубы. — А если человек боится пауков, это тоже, по-твоему, ерунда? Или змей?       — Они же ядовитые! — возразила она.       — Только некоторые. И никто не обзывает глупыми тех, кто боится неядовитых тоже.       — Ты ведь не всерьёз? — Анафема вышла из-за прилавка и, улыбаясь, подошла к пугающей композиции.       — Это не смешно. Ты можешь просто... поймать её. И выпустить. Можешь? Пожалуйста.       — Сам поймай, — засмеялась она.       — Нет! Я не желаю видеть ее тонкие крючковатые лапки возле себя... и это хлопанье, и это несчастное лицо!       — Кроули! Это же просто бабочка! — воскликнула она.       — Это нарушитель. — поправил он. — Она вторглась туда, где ее не ждали. Наверное, вместе с тобой, ко мне они не приближаются. Убери её.       — Может, тебе просто прихлопнуть её?       — Я не хочу ее прихлопывать. Она запаникует, полетит, попадёт мне в лицо или в…       — Ты хотел сказать "или в волосы", да?       — Пожалуйста, — он мрачно посмотрел на нее. — Пожалуйста, убери её.       — Может, мне просто её убить? — пожала плечами Анафема.       — Не надо, — сказал он не задумываясь.       — Она тебя так тревожит, но ты не хочешь, чтобы я её убила? — поддразнила она. Чёртова девчонка.       — Нет, блять, я не хочу, чтобы ты её убивала! — зарычал он.       — Добряк, — усмехнулась она.       — Я просто не хочу, чтобы вся её семья пришла сюда, лелея план мести. Просто, пожалуйста, убери – о, боги! — Бабочка взлетела. Он быстро наклонился и спрятался под столом. — Поймай её, поймай, её, поймай…       Анафема никак не могла унять смех. Он слышал, как она ползла по бетону и потом резко прыгнула.        — Ей, кажется, тут понравилось. Может, оставишь её?       — Очень смешно. Ты поймала?       — Почти… — слышно, как она тянется куда-то, — …есть! Поймала.       — Выпусти её наружу.       — Я могу понять к чему ты клонишь, — сказала она, не двигаясь с места. — Лапки скребут довольно противно, да и лицо не самое приятное. Но лучше, чем паук.       — На улицу. Сейчас. Пожалуйста.       Она наконец-то сдвинулась с места. Было слышно шаги, звук открывшейся двери, пауза, потом дверь закрылась.       — Ты в безопасности, — сказала она. — Злодей был изгнан.       — Обещаешь?       — Да, — засмеялась она.       — Ты точно не держишь это в руках и не кинешь мне в лицо, когда я встану?       — Нет! Господи, да вставай уже, ты выглядишь как полный идиот!       Он встал, осторожно. Похоже, что Анафема не соврала: обеими руками она опиралась на прилавок, а не держала в них крылатого демона.       Он прочистил горло и отряхнул колени:       — Ладно. Хорошо.       Она смотрела на него так, как будто у него выросла вторая, более интересная голова:       — Ты чудо. Тебе об этом известно?       — Да, я знаю, огромное спасибо.       Анафема вздохнула и повернулась к двери:       — Тут увлекательно, конечно, но надо бы открыть свой магазин. В этом месяце я и так кучу дней теряю.       — Да, конечно, — сказал он, открывая кассу. Тут он внезапно остановился и взглянул на неё: — Погоди, ты о чём сейчас?       — Ну, — она остановилась у полуоткрытой двери, перекинув волосы через плечо. — Свадебные дела и всё такое. Хочется сделать всё как можно проще, но это тоже требует подготовки. И я хочу, чтобы всем там было весело. Это отнимает время. Даже в самой общей форме.       — Ты снова уезжаешь? — спросил Кроули.       — Вот. — улыбнулась она. — Я так и знала, что ты скучал.       — Когда ты уедешь? — спросил он, игнорируя её слова.       — Я буду здесь ещё пару-тройку дней. Потом уеду на север почти до самой свадьбы. Но обязательно вернусь хотя бы на один вечер перед этим Событием.       — Для чего?       — Чтобы напиться и громко петь песни.       Кроули уставился на неё:       — Ты же не собираешься устроить злоебучий девичник?       — Надеюсь, он не будет злоебучим. И ты, конечно, приглашён, так что подготовься морально. Не переживай, это не будет адским клише. Просто три женщины, которые могут выпить много виски и не блевать, и ты, пытающийся не сесть на заляпанный барный стул.       — Превосходно.       — Вот и я так считаю, — она помахала рукой и вышла за дверь. — Увидимся!       Дверь за ней захлопнулась. Идеально. Ничего, что он должен за день до её свадьбы заниматься какими-то там цветами, которые она сама у него затребовала. Хотя будет любопытно посмотреть на её подруг, какие они. Любопытно или пугающе. Или и то, и другое.       Где-то через полчаса он уже открывал магазин. Новые букеты и композиции прекрасно встали в окна, орхидеи блестели на утреннем солнце, а капли на них сверкали, как бриллианты. Было ещё рано, когда он закончил все утренние дела. До полудня. Клиенты редко появлялись до полудня. После обеда кто-нибудь иногда забегал забрать заказ, но основной поток приходился на вечер. Годовщины, о которых вспомнили в последний момент. Свидания, для которых нужно вооружиться. Или просто желание принести немного красоты домой после работы.       Кроули глазел в окно, облокотившись на прилавок. Ему стоило бы свести баланс, пока было время, сделать парочку счетов, проверить задолженность. Но пока что совсем не хотелось этим заниматься.       Дверь напротив открылась. У Азирафеля. Кроули сфокусировался на ней. Молодой человек вышел на улицу.       В руках он ничего не держал. Никаких книг или бумажного пакета, скрывающего покупки. Интересно. Может, он просто смотрел. Целый час.       Кроули хмурился, пока парень шёл по улице, не обращая внимания на дождь. Наконец, он скрылся из виду. Взгляд Кроули переключился на дверь Азирафеля, глаза его сузились. Он взглянул на кассу, на пустой рабочий стол, потом снова на улицу. Так. Кому нужны цветы в 11 утра во время дождя? Он обежал прилавок, по пути сбрасывая фартук и накидывая пиджак. Когда дверь захлопнулась за ним, табличка на ней показывала уже надпись "Закрыто".       Дверь Азирафеля легко открылась. Дождь опять усилился, а зонт он не взял. Его плечи и воротник были в пятнах, и волосы слегка намокли. Он зашёл в книжный магазин с той поспешностью и беспокойством, которое проявляют все люди, входящие в дом во время дождя. Тепло и книжный запах наплывали со всех сторон. Свет горел, придавая помещению теплое, мягкое, золотое сияние.       — О, привет, — раздался голос Азирафеля.       Кроули повернулся, выискивая его взглядом:       — Привет?       Он показался из-под переполненной полки, его очки висели на кончике носа, а в руке была открытая книга:       — Дождь ещё идет?       — Ещё идет, — подтвердил Кроули, — Но его убедительность слегка непостоянна.       — Ммм, — промычал Азирафель, просматривая глазами том, прежде чем захлопнуть его. Это был очень приятный звук. Как ни странно, он напомнил Кроули те звуки, которые он слушал в детстве, когда просыпался утром и собирался ещё поспать. Было слышно, как мама занимается своими делами в соседней комнате, мир движется вокруг, успокаивая и позволяя снова провалиться в сон. Он представил себя лежащим на дурацком клетчатом диване наверху, проваливаясь в сон на мягких подушках, прислушиваясь к успокаивающему мычанию Азирафеля, его шагам, перелистыванию страниц.       Кроули оглянулся, чтобы отвлечься от этого образа:       — О, — он подошёл к прилавку. — Ты принес её вниз.       — Что? —Азирафель взглянул в его сторону. — А, да, было глупо оставлять её наверху. И когда она тут, то проще уделять ей внимание.       Кроули стоял возле кошки, смотря вниз. Кошка смотрела на него в ответ, и глаза её были более ясные, чем пару дней назад. Он позволил своей руке приблизится к ней, и кошка потёрлась об неё головой так, как будто делала одолжение. Он улыбнулся:       — На вид ей лучше.       — Ммм, намного. — Согласился Азирафель, отложил книгу на прилавок и подошёл ближе. — Она стала лучше есть и, как ты и сам заметил, вполне вменяема.       — Она двигается сама?       — Немного, это пока опасно. Ей полезнее отлежаться.       — Конечно, — Кроули согнул палец и почесал кошку за ухом. Она начала мурчать.        — Много сегодня народу? — спросил он, не отводя глаз от кошки.       — Вовсе нет, только Джастин.       Кроули ещё сильнее сконцентрировался на кошке:       — Ясно.       Азирафель перегнулся через прилавок и протянул руку. Он нежно провел пальцем по шерстяной спине. Медленно. Потом ещё раз. И ещё.       Кроули не мог отвести взгляд, несмотря на то что эти ритмичные движения делали его опасно расслабленным. Золотой теплый свет, уют и теснота книжных полок делали веки тяжёлыми, заставляя глаза закрываться.        — Я повесил объявления о ней. — сказал Азирафель, подперев свободной рукой подбородок.       — Ты думаешь, из этого что-то выйдет?       — Я не знаю. Если она чья-то, то надеюсь на это.       — А если ничья? — спросил Кроули.       — Ну, она почти не мешает, — улыбнулся Азирафель.       Они замолчали. Даже среди литературного леса было слышно, как дождь барабанил по тротуару и водостоку снаружи.       — Мне надо идти обратно, — сказал Кроули, не двигаясь с места.       — Ты вернёшься? Я имею в виду сегодня вечером... проведать кошку? — спросил Азирафель. — У меня есть вполне достойный Зинфандель, который я не прочь попробовать.       Кроули потихоньку отстранился:       — Не смогу. Планы на ужин.       — О, ясно. Приятного. — Азирафель открыто и тепло улыбнулся.       — Спасибо. — Кроули сделал шаг назад. — Убедись, что она ест эти антибиотики, а не выплёвывает их. Смотрит она подозрительно.       — Я прослежу, — успокоил его Азирафель, а затем — О!, — сказал он, вспомнив, — Я и не знал, что Анафема выходит замуж, милейшая девушка.       — О, да, точно. Уже скоро. — Кроули повернулся обратно.       — Ты видел её молодого человека?       — Да, — вздохнул Кроули.       Азирафель нахмурился:       — Он её заслуживает?       Кроули засмеялся:       — Её никто не заслуживает.       — А чем он занимается?       — Чем-то из области информационных технологий.       Азирафель задумался:       — Это как-то не подходит…       — Мне кажется, это то, что её привлекло. — ответил Кроули. — И, видимо, подошёл.       — Она меня пригласила. — сказал Азирафель. — На свадьбу.       — Правда? — не мог не удивиться Кроули.       — Это необычайно приятно. Вы оба очень добры. Мало кто ожидает такого от соседей.       — Ты пойдешь?       — Что? — он поднял взгляд.       — На свадьбу.       Азирафель улыбнулся:       — Да. Думаю, пойду.       Кроули улыбнулся в ответ:       — Хорошо. Когда он вышел на улицу, дождь ещё больше усилился. Он бегом перебежал через дорогу, закрыл дверь за собой и постарался не думать о том, будет ли просто Джастин на свадебном холме у Анафемы.