Антофилия / Anthophilia

      День продвигался неторопливо. Ещё не было пяти часов, когда он снова переходил дорогу, неся в руках угощение из итальянской закусочной за углом. Там был итальянский батон, толстый и вкусный, как пирог, салями такая тонкая, что сквозь нее можно смотреть, и шарики моцареллы, теплые от того, что полежали на солнце. Азирафель радостно это подхватил и, бормоча что-то, унес на кухню, где он собирал поднос с ужином. Кроули в это время с усердием гладил Сэти, одновременно проверяя её шов. Он был почти не заметен под мехом и ровным на ощупь.       Во второй раз дорога на крышу казалась короче, а чердак — гораздо меньше, когда знал куда идти.        В это время дня солнце там было уже не такое яркое. Оно опустилось ниже и скрылось за высокими домами, но оставило вокруг немного оранжевых пятен и бликов. Он удивился, заметив, что Азирафель положил на скамью пару подушек. Он даже принёс небольшой деревянный столик, на котором уже ждала бутылка вина. Всё было максимально просто, но увидев это, Кроули внезапно совершенно расслабился. А когда первая бутылка вина подошла к концу, то он даже задумался, был ли он когда-либо так спокоен и расслаблен.       — Прямо в канализацию? — переспросил Азирафель. — Ну я бы не сказал, что в этом её вина, мой дорогой.       — Она всегда виновата. Клянусь, она как-то материализует такие вещи. Она месяцами долбила меня с этим запасным ключом.       — Повезло, что ты её послушал, не так ли?       — Пожалуй, — проворчал Кроули. — Она, наверное, их прокляла, смешала перец и можжевельник и вызвала всё это.       — Да, конечно, — Азирафель спрятал улыбку в бокале вина. — Уверен, что, во всей этой свадебной канители, она только и думает о том, как тебе насолить.       — Ты шутишь, но так оно и есть.       — Ты всегда так драматичен?       — Не драматичен, — возразил Кроули. Это, кажется, был его четвертый бокал. Слова выскакивали из него, не останавливаясь на то, чтобы взглянуть в зеркало заднего вида. — Драматичный, это слишком громко сказано.       — А, ну тогда какой ты?       — Кроули задумался на секунду, рассматривая верхушки деревьев, ловившие последние лучи солнца. —Утонченный.       Азирафель даже прыснул в бокал, прежде чем унять смех. Кроули одарил его взглядом, но потом не выдержал и тоже улыбнулся. Солнце, видимо, уже садилось, судя по ярким меняющимся цветам лучей. Он слегка потянулся и включил гирлянду.        Азирафель коротко поаплодировал.       Кроули отклонился назад. Вслед за Азирафелем он поглядел на старые крыши. Пару раз постучал пальцем по своему бокалу. Что ж. Сейчас был довольно удачный момент. Можно было попытаться.        — Как твой магазин?       Азирафель пожал плечами, снова напомнив Кроули ту бабушку, которая даёт своим курам имена и вяжет им свитера на зиму.       — Нормально.       — Я не помню, чтобы я видел покупателей.       — Ну я не совсем продавец, — заметил Азирафель.       — А точнее, это немного не так, — продолжил Кроули, развивая свою мысль. — Я видел сегодня одного покупателя, когда заходил в первый раз.       — Ах, да, Джастин.       — Он много всего купил.       — Только позаимствовал.       — Это что, привилегия для постоянных клиентов? — спросил Кроули, подбираясь к финальной черте.       — В некотором смысле, — сказал Азирафель. — У него проблемы с одним классическим курсом.       — Подрабатываешь репетиторством? — Кроули почувствовал, что слегка перегнул, но отступать было некуда.       Азирафель слегка улыбнулся:       — К счастью, нет. Он просто студент. Я дружу с его учителем и у меня есть договоренность с несколькими университетскими библиотеками. Несколько моих томов пользуются спросом, но я не готов их пожертвовать, несмотря ни на какое давление. Это было бы как предать старых друзей. Поэтому я позволяю студентам приходить сюда и изучать их. Некоторым разрешаю забрать их на время, после предварительного инструктажа.       — А, я понимаю. Книжная няня.       Азирафель поморщился:       — Очень лестно.       — Книжный тюремщик.       — Ещё хуже.       — Хранитель Томов.       — Давай на этом закончим, спасибо.       Кроули усмехнулся в свой бокал и постарался не концентрироваться на том, что Азирафель сам поставил префикс "просто" студент в описание Джастина. Было нетрудно это игнорировать. Вечер был тёплым, и такой же тёплый ветер обдувал крышу. Казалось, что ветер плывет сквозь воздух. И вино было очень приятным, с дубовым и сливовым оттенками, оно перекатывалось у него на языке. Осталось только добавить сюда цветовое шоу закатного неба. Горизонт не был виден за высокими домами, но, судя по красноватым отблескам, закат был прекрасен. Небо над ними было темно-синим, и казалось ещё темнее от этого контраста.       — Я не помню такого по своим дням в колледже. — сказал Кроули, смотря на небо. — Кажется, что сейчас книги стали менее важны.       — Книги всегда будут важны. Некоторые вещи неизменны.       — О, даже не знаю, — Кроули наклонил голову на бок. Его темные очки, кажется, слегка сползли на нос. Он подумал, что они часто так делали, когда он немного выпьет. Как будто пытались сбежать, пока он отвлекся.        — Что-то меняется. Я не юрист. А ты не выглядишь священником.       — Действительно. Интересно, как так получилось?       Кроули это нравилось. Азирафель был очень хорош в этом. Проигнорировать незаданный вопрос и развернуть его в другую сторону. Это звучало непритязательно и казалось скромностью, пока ты не замечал, как ловко он это провернул.       — Боюсь, что ты скорее ответишь на этот вопрос, чем я, — сказал Кроули.       — Только на половину, — возразил Азирафель. — А что же ты? Почему решил, что больше не хочешь держать руку на пульсе закона и вертеть этой страной изнутри?       Кроули хмыкнул:       — Да ладно, разве бывают настолько наивные люди?       — А какая была твоя мотивация?       Кроули ненадолго задержал бокал у губ, прежде чем сделать ещё глоток.       — Я думал, что у меня это получится неплохо.       Азирафель облокотился на каменную стену, рассматривая его:       — И как, ты был хорош?       Кроули улыбнулся, но в улыбке сквозила горечь:       — Очень.       — Жаль, что не все наши таланты приносят счастье, не так ли?       Кроули взглянул на него:       — С тобой так было?       — Ты о чём?       — Я не вижу воротничка, — чёрт, это прозвучало довольно неуклюже, но не похоже, чтобы Азирафель это заметил.       — Ну, да, я полагаю... хотя я не уверен, что когда-либо был хорошим священником.       — Мне кажется, что у тебя должно было неплохо получаться.       Азирафель взглянул на него:       — Серьёзно? Что заставляет тебя так считать?       — Ну… — Кроули отклонился и положил ногу на ногу. — Ты довольно... хороший человек.       Азирафель невольно усмехнулся:       — Высшая похвала.       Кроули изучающе посмотрел на него:       — Разве нет? Не уверен, что могу назвать много хороших людей. Но у тебя есть... особенность.       — Особенность?       — Ты… — Кроули посмотрел на небо, пытаясь сконцентрироваться, но его язык похоже начал говорить сам. — Ты умеешь слушать. Когда люди говорят. Кажется, что это так просто, но это не так. Ты слушаешь, и для тебя действительно имеет значение, счастлив человек или несчастен. И, как мне кажется, если несчастен, то ты попробуешь помочь, если будет такая возможность. Или маленький шанс. Чёрт. Да даже если не будет шансов.       Азирафель смотрел на него. Он чувствовал это, не поворачиваясь. Он сделал ещё глоток вина. Бокал должен был быть тяжелее. Он со вздохом отклонился назад, слегка качнувшись в сторону своего компаньона.       — По крайней мере, мне так кажется. Неплохие качества для священника. Слушать. Сопереживать. Помогать. И другая такая же чушь.       Азирафель улыбнулся, наклонил бутылку и наполнил бокал Кроули, а потом и свой.       — Может я представлял себе нечто подобное. Тогда.       — Так что случилось?       Азирафель вздохнул и поставил вино на скамью рядом с собой.       — Много всего. Жизнь, по большей части. Она идёт вперёд, и некоторые вещи становятся очевидными. И постепенно ты познаёшь себя. Я знал, что священники не ангелы. Я не хотел, чтобы они ими были. И сам тоже не хотел быть ангелом.       Кроули не удержался:       — А я думаю, хотел. Немного.       Азирафель слегка покраснел:       — Ну ладно, может, самую малость. Я просто…       — ...хотел помогать людям, — закончил Кроули пустым голосом.       — Я думал, что если я могу помочь, то это то, что мне следует делать. В теологии есть нечто прекрасное. И когда ты в пустой церкви, а вокруг тишина, и пространство, и эхо, то можно почти почувствовать это... как руку на своём плече. В этом есть такой мир, покой, который я любил. Который я люблю. Я просто хотел... поделиться этим чувством. Кроули смотрел на резкие линии домов, смотрящих на них пустыми окнами. Он чувствовал, как рядом с ним плечи Азирафеля опустились.        — Я не был хорошим священником, — очки Азирафеля ловили свет от гирлянды. Он сделал ещё глоток вина. — В некотором смысле я был очень даже плохим священником. Кроули очень хотелось ввернуть, что это звучало как любовный роман вполне в его вкусе, но он удержался.       — Я слушал. И я действительно люблю слушать. Но иногда, когда ты внимательно выслушаешь человека, то потом кажется неправильным, и даже жестоким, сказать скромному парнишке, который еле слышно шептал тебе свою исповедь, что стоит ему склониться перед крестом и полчаса помолиться, то его чувства изменятся. Что они должны измениться. И, что самое худшее, что те страдания, которые он сейчас испытывает, заставляют кого-то любить его сильнее.       — Я думаю, что если описать семейному психологу отношение с Богом, то психолог даст совет разорвать эти отношения как можно скорее, — вырвалось у Кроули.       Он сразу же почувствовал сожаление. У него не было никакого права оскорблять чужие религиозные чувства, а тем более личное отношение к ним. Он собрался извиниться, но Азирафель уже смеялся:       — В этом, собственно, и была проблема, — продолжил он. — Я никогда не понимал, как можно считать страдания формой любви. Я не понимал, когда люди приносили ко мне своих красивых, идеальных младенцев на "очищение", хотя ничто не могло быть более безупречным. И мне было стыдно, когда я видел, как мои братья отказываются от всего, что приносило им счастье, тогда как сам я мечтал о том, чтобы пить вино и есть вкусного ягнёнка. И сидеть в удобном кресле, а не на жёсткой скамье, слушая все истории мира по одной и ожидая своей очереди, чтобы поведать им "правду".       Огоньки ярко горели вдоль низкой стены. Мягкий ветерок дул снизу вверх в сторону крыши. Кроули сидел и размышлял, слышал ли он в своей жизни что-то столь же идеальное.       — Что ж, полагаю, что можно заложить мой крестик и назвать меня грешником. —  улыбнулся Азирафель. Он поднял бокал и протянул руку в сторону Кроули. Кроули слегка пришел в себя, по крайней мере настолько, чтобы со звоном чокнуться бокалом с Азирафелем.       Они пили дольше обычного.       — А какое у тебя оправдание? — спросил Азирафель.       Кроули повернулся:       — В смысле?       — Я был плохим священником. Веская причина, чтобы отказаться от этой привычки. Но ты сказал, что был хорошим юристом. Так почему бросил?       Кроули против воли улыбнулся:       — Знаешь, ты второй человек за сегодня, который меня об этом спросил.       — Ты популярен, — поддразнил Азирафель.       — Ещё как.       — И? Что ты ответил?       Кроули покрутил в руке бокал с вином. Он смотрел, как жидкость поднимается по стенкам и, слегка задержавшись, опускается обратно.        — Какую-то фигню.       — У тебя к этому талант.       — Говорить фигню?       — Избегать правду.       — А у тебя талант её находить.       — Просто хобби, — Азирафель удерживал его взгляд с той же мягкой улыбкой. Внизу было тихо. Кажется, на их улице не было машин, шум звучал издалека, приглушенный теплым летним воздухом.       Кроули вздохнул, облокотившись на кирпичную стену. Кирпичи ещё хранили дневное тепло. Он повесил свой пиджак на дверь и чувствовал, как это тепло проникало сквозь его рубашку. Это было даже приятнее, чем то, как ветер обдувал его кожу там, где рукава рубашки были закатаны до локтей, а воротник расстегнут на пару пуговиц.       — Я хотел помогать людям, — признался он. — Я даже не уверен, что сам это тогда понимал. На поверхности, та часть разума, которую я понимал, считала, что это довольно элегантное занятие. Хорошо оплачиваемое. Интеллектуальное. Казалось очень подходящим мне. Я разбираюсь в людях. В них довольно интересно разбираться и это облегчает работу юриста. Но однажды, довольно внезапно, я понял, что устал от лживых улыбок и людей, которые куют чужую судьбу так невозмутимо, как какой-то чёртов гвоздь. На следующий день я был изнемождён. А ещё через день я понял, что если продолжу, то просто развалюсь на части, кусочек за кусочком, день за днём, как пепел от сигареты на ветру. И не останется ничего, что могло бы ценить красоту цветов.       Наступила тишина. С соседней улицы был слышен громкий и неуклюжий женский смех.       — Ты неправ, — сказал наконец Азирафель.       — В чём? — нахмурился Кроули.       Азирафель посмотрел на него:       — Я считаю, что ты всегда будешь ценить красоту цветов, что бы с тобой ни случилось.       Странное чувство возникло в желудке Кроули, как будто кто-то накинул тонкую нить на что-то, что он даже и не замечал внутри него, и потянул за неё. Он быстро поднес бокал ко рту и выпил сразу половину.       Азирафель тихо засмеялся:       — Знаешь, ты сильно изменился.       — Что ты имеешь в виду?       — Со времён колледжа. Стал совсем другим.       — А ты нет?       — Мне сложно судить, — пожал плечами Азирафель. — Но ты, мой дорогой, заметно остепенился.       — Иди к чёрту, — пробормотал Кроули, повернувшись в сторону улицы. Азирафель засмеялся:       — Ох, да ладно, ты точно не кажешься таким пройдохой как в колледже!       — Я и не был таким уж пройдохой.       — Были разные байки. Некоторые в духе Олимпийцев.       — С громом и молниями?       Азирафель посмотрел на него взглядом, который мог бы быть укоризненным, если бы не был таким ленивым. Должно быть, он тоже был уже пьян. Потому что Кроули действительно был пьян, не так ли? Он сидел, а это всегда мешало сказать точно. Может, стоило встать, чтобы это проверить? Нет. Это обычно плохо заканчивалось.       — Ты хочешь сказать, что всё это были только слухи? — спросил Азирафель. — Должен признать, что это меня слегка разочарует.       — Я уверен, что преувеличения имели место, — сказал Кроули, полностью осознавая, что подобной фразой он подтвердил все истории, сохраняя иллюзию скромности.       Азирафель улыбнулся, так, будто видел его насквозь:       — Так, ну теперь я даже и не знаю, чему мне верить.       — Да ладно тебе, — сказал Кроули, пошевелив своим бокалом. Азирафель наполнил его, а заодно и свой, который тоже успел опустеть.       — Нет, нет, ты же первоклассный лжец и бунтарь, — сказал Азирафель. Кроули постарался не думать о том, что это описание походило на разбойника с большой дороги из любовного романа, который утаскивал благородную героиню в свою хижину в горах, где лишал её невинности. — И мне понятно, как имидж сумрачного Дон Жуана мог помочь тебе подняться по социальной лестнице в общаге.       — Что, "сумрачный Дон Жуан"? Может, мне сбегать к себе в квартиру за шляпой и шпагой, тебя они устроят как доказательство?       — Мне просто любопытно, — поцокал языком Азирафель. — Я не виноват. Я же говорил, что люблю истории.       — Извращенец.       — Не такие истории! — Азирафель покраснел. — Боже милостивый.       Кроули мог с уверенностью сказать, что раз он так покраснел, то он точно любил и такие истории, но почему-то даже при мысли об этом у него пересохло во рту и зачесались ключицы, и он промолчал.       — Хорошо, хорошо, а какие истории?       Азирафель сел поудобнее и глотнул ещё вина:       — Мне просто было любопытно, вот и всё.       — Я могу рассказать тебе историю, — сказал Кроули. Его мозг включился лишь через пару секунд. Его язык был одновременно тяжёлым и развязным, он чувствовал на нём вкус перебродивших слив, томившихся годами в большой дубовой бочке.       — Я всего лишь дразнил тебя.       — Я знаю. Не важно. Я расскажу тебе историю. Во мне усомнились, это ужжжасно!       — Никто в тебе не сомневался, — поспешил заверить его Азирафель.       Кроули поднял руку и стащил с себя очки. Они сползли уже так низко, что это было абсурдно. У него получилось без особых проблем засунуть их в карман. Он заморгал от яркого света. Всё было наполнено яркими цветами, и красками, и жизнью.       Он наклонил голову на бок:       — Так ты хочешь услышать историю?       Азирафель не удержался и посмотрел на него. Он улыбнулся той улыбкой, которая скрывает больше, чем показывает:       — Только если это очень хорошая история.       Кроули позволил своей голове с легким стуком упасть на кирпичную стену.        — В некотором царстве, в некотором государстве…       Он ловил моменты в памяти, как ловят травинки рукой, идя через поле. Иногда попадешь на яркий одуванчик, иногда на грубый колосок пшеницы. Лица. Рты. Пальцы. Меньше, чем кто-либо мог догадаться.       Угол старой лестницы. Блестящие ботинки, скользившие на каменных плитах. Дыхание под его пальцами.       Рыжие волосы. Короткие. Жадная улыбка. Запах, кажется, соломы. Он не уверен, он мало имел дело с соломой.       Спальня. Маленькая. Тесная. Тепло наполняло её от кухни этажом ниже. Голос старшего паренька. Он всё извинялся. Кроули не уверен, перед ним или перед самим собой.       Улыбка. Улыбка, которая скрывает многое, поразившая его как стрела с другой стороны комнаты. Просто улыбка. Обычная. Без страха. Ничего не боявшаяся. В глубине души готовая на всё. Между ними мелькали лица и формы. Играла музыка. Но эта улыбка ударила его, как пуля, отлетела осколком в грудь, зацепилась и медленно потащила. Он не возражал. Он думал в тот момент, что давно ждал этого удара и теперь, когда он случился, всё дальнейшее предопределено.       — Была вечеринка, — сказал Кроули.       Азирафель закатил глаза:       — Ну конечно же.       — Я не любил вечеринки. Не люблю их, — продолжил Кроули. Слова слетали с губ легко и приятно, как летний ветерок шевелит волосы: — Особенно вечеринки в колледже, шум, толпа и беготня. Все примеряют на себя новые личности, чтобы узнать, какая будет сиять особенно ярко и громко.       — А ты, конечно, слишком утонченный.       — Ты сказал, что хочешь историю?       Азирафель спрятал улыбку за бокалом вина.       — Это была непростая вечеринка, — продолжил он. — Крупный праздник или день рождения. — День рождения Сары, 22 апреля. — И кто-то убедил меня, что я обязательно должен там быть. — Рене Мартинез с факультета средневековой философии. — И я пошёл.       Он глотнул ещё вина и продолжил:       — Она была в общежитии, или в одном из тех старых зданий, которые похожи на лабиринт из лестниц и этажей. Музыка. Она была громкая и везде. Люди говорили в десять раз громче, просто чтобы слышать себя. Всё здание было полно людей, наверное, это было после экзаменов, потому что было ощущение, что никто не спешил никуда уходить и совесть никого не мучила.       Было легко провалиться туда. Почувствовать забитую людьми лестницу, громкие голоса поверх музыки, всё это сливалось в один тёплый тяжёлый шум. Он продирался сквозь тела, держа высоко над головой бутылку вина. Свою бутылку.       — Возможно, я был слегка пьян.       Сара увидела его на лестнице и крикнула что-то. Он широко улыбнулся ей, как идиот. Потом Рене подкралась сзади и ткнула его ногой под колено, так что он едва сумел удержаться на ступеньках, и они оба повалились от смеха.       — Было приятно быть слегка опьяневшим.       Рене и Сара таскали его туда и сюда, практически носили его между собой, теплые знакомые голоса с каждой стороны. Терпкое вино у него на губах, тепло, расходившееся по телу. Потом он был один, они ушли танцевать, слегка пьяно и развязно. Он обнаружил позади себя стену, оперся на неё, глотнул ещё вина из бутылки и стал осматривать комнату. Смеющиеся лица, полузакрытые глаза, летящие руки, открытые рты. Это был идеальный образ вечеринки, ровно то, что он ожидал увидеть, настолько, что он мог бы закрыть глаза и проиграть эту вечеринку в уме до самого ее финала. И именно поэтому он так удивился. Он потом задумывался, может в этом и было дело. Кто-то смог его удивить. Это было редкое явление.       — Там был некто. Я не ожидал его там увидеть.       — У тебя был перечень?       Кроули улыбнулся:       — К тому времени, я думаю, я уже знал, что к чему. Мне нравится познавать места, а точнее людей в них. Смотреть, что их связывает вместе, а что разделяет на маленькие группы. В колледже для меня все чётко разделялось на ряды и колонны. Были такие, которые шли на вечеринку даже если у них была гора заданий, те, кто шли только после того, как их стол был чист. Были такие, у кого иногда что-то включалось в голове и требовало повеселиться. Такие, кого друзья хватали под локти и тащили с собой. И такие, кого никогда нельзя было встретить на вечеринке. Можешь догадаться, к какой категории он относился.       И не только он его заметил. Сара и Рене подлетели к нему с пьяными улыбками, бесконтрольно обнимаясь и падая друг на друга.       — Ты видел, кто здесь?       — Здесь довольно много народу.       — Смотри, строит из себя дурачка, — улыбки, молодые и яркие.       — И у него плохо выходит.         — Было что-то вроде неформального спора насчёт этого человека.       — А, сюжет закручивается.       — Никто ни разу не видел его с кем-то, несмотря на интерес. Были рассказы о подкатах и приглашениях, но все они заканчивались ничем. Что было не очень удивительно, но интересно.       — Почему не удивительно?       Потому что студенты с теологического часто витали головой в небесах и не обращали внимания на мирские дела. Но он вовремя одумался.       — Он был с математического, — сказал Кроули, сделав ещё глоток.        Темнело, цвет неба сменился на темно-красный, а по краям подбиралась густая синева.       — Они обычно вертелись в своём кругу и слишком много учились, чтобы у них хватало времени на что-то ещё. Как редкий вид ночных мышей.       — Я мог его знать?       У Кроули получилось пожать плечами:       — Вряд ли. Ричардс, его звали. Эдмунд или Эдвард, не помню точно.       — Хм, а что за спор?       — Неформальный.       — Да, ты говорил.       — Ну... было интересно, чем можно его зацепить.       Это была лёгкая ложь, проще, чем правда про улыбку, которая как-то внезапно разрезала его мир.       — И что же потребовалось?       Кроули не мог не заметить, что он был тут не единственным слишком много выпившим. Не то, чтобы Азирафель говорил нечленораздельно, но было такое ощущение, как будто ворота, которые обычно охраняются, сейчас были приоткрыты. Или как открытое окно летом, в которое в любую минуту может ворваться шторм. Его тон был расслабленным и слегка развязным, и это лёгкое беспокойство, которое обычно присутствовало в его голосе, растворилось и исчезло.       — Ты пригласил его на танец?       Кроули почти засмеялся. Он подумал, что в представлении Азирафеля эта студенческая вечеринка была больше похожа на бал 1943 года.       — Нет, — ответил Кроули. Осталась четверть бокала, и он старался не пить слишком быстро. Если он нальёт ещё, то не факт, что он сможет слезть с этой крыши. Вместо этого он сконцентрировался на здании напротив, на небольшой стене, которая их разделяла, на миллионах жизней, которые были в окружающей их тишине, и на темноте, которая медленно оседала на них.       — Я обычно разговаривал с людьми, — продолжил он тихим голосом. — Чтобы получить что-то. По крайней мере тогда. Да и сейчас, наверное. В этом есть что-то, что раскрывает людей, показывает все их замки и петли, позволяет с лёгкостью их открыть. Можно увидеть, как они смотрят, как двигаются. Подстроиться под это нужным образом. Это интересно. Интригующе. И тогда просто словами можно зацепить человека. Потом щёлкнуть катушкой спиннинга. По одному. Но в тот раз, в тот раз было…       — По-другому.       Он не уверен, сказал он это или нет. Стало совсем темно. Огоньки гирлянды блестели в ночи, как корабли далеко в океане.       — Я не думаю, что сказал хоть слово. Ни одного. Как будто все слова были уже сказаны. Я не знаю когда и как, но так мне казалось. Как будто были столетия слов, близких и далёких, потерянных и найденных. Катушка щёлкнула. И вот они мы.       Бокал в его руке нагрелся, так долго он его держал.       — Я не стал давить. В этом не было нужды. Я не последовал, он не подошёл. Как будто мы оба знали, что это случится само, как листья на пруду, которые ветер уносит в одну сторону.       Он засмеялся. Было тихо. Всё казалось близким. Как будто никто в мире не мог их услышать, несмотря на огромный город, лежащий рядом, но вдалеке.        — Это было новое чувство. Я столько времени провел, опутывая нитями людей и всё вокруг, чтобы если нужно, я мог потянуть за них. Было странно почувствовать, что всё это время вокруг меня тоже была такая нить. Странно. Но и приятно. Бездумно и легко. Очень, очень легко.       Когда тут стало так тихо? Теплый вечерний воздух обволакивал, как и вино в его голове, шёлковый и роскошный.       — Прошёл час. Или несколько. Я точно не помню. Был смех, женские руки, тянувшие меня из комнаты в комнату. Запахи. Жасминовые духи, пиво, старая побелка. Звуки. Просто жужжание жизни вокруг. И сквозь всё это я видел улыбку и взгляд, который на секунду заставил всё умолкнуть, напоминая, что это всё временно, а потом... Потом всё встанет на свои места.       Он почувствовал кирпичи под своей головой. Вроде он был выше. Сполз? Огоньки на ограде подмигивали ему, к ним присоединились редкие горящие окна домов.       — Было поздно. Голосов стало меньше, остались лишь самые громкие. Был холл, где-то позади. Он был темный. Тесный. Или казался таким после всего выпитого вина. Я шёл... куда-то. Не помню куда. Потому что внезапно он был рядом. И я почувствовал, что всегда шёл к нему. — Кроули улыбнулся. Вышло слегка криво. — Не знаю, что мне раньше мешало дойти.       Он точно опустился ниже. Этого нельзя было отрицать. Кирпич за его спиной был тёплым. Плечо, столь же теплое, но более реальное, рядом с его плечом. Он оперся слегка. Немного кружилась голова. Он не хотел упасть.       — Это было… — его горло пересохло. Он не знал почему. — Он взял меня за руку. Я не помню, чтобы кто-то это когда-нибудь делал. Его рука просто скользнула в мою, так осторожно, но уверенно. И на секунду я даже не знал, что делать. Всё замерло. Время пришло. Он был здесь. Прямо тут. На секунду мне показалось, что я не жил до этого момента, до этого мужчины, который стоял рядом в темном холле и держал мою руку.       Воспоминание было очень ярким. Он был там, глубоко в этом моменте.       — Я думаю.. думаю, я мог бы долго так стоять.       Безопасность. Тепло. Знание. Никакого страха.       — Но его рука сжала мою. Я услышал его прерывистое дыхание. Губы открылись. Слегка. Он смотрел на мою руку в его руке, как на какое-то чудо и я не смог удержаться и поцеловал его.       Тепло. Удивление и такая пугающая открытость.       — И внезапно мир, и время, и место всё запустилось и ускорилось, в быстрых движениях рук, ног. Не помню, я ли толкнул, или он потянул, но за ним была стена и наши переплетенные руки над его головой и то, как он открывался мне... это было как весна.       Откуда-то издалека трезвая часть его мозга что-то кричала, но он не слышал. Он подозревал, что это было что-то вроде "заткнись уже ради всего святого ты, неслыханный идиот". Но всё было напрасно. Он сейчас не сидел на скамье, облокотившись о кирпичную стену. Он прижимал прошлое к стене темного холла, сам не понимая, почему его дыхание стало таким быстрым и тяжёлым.       Его рука скользнула по стене, нащупала металлическую ручку.       — Там была ванная. Или что-то другое. Я не уверен. Я открыл дверь и мы упали внутрь. Довольно неуклюже. Он не хотел меня отпускать и в этот момент я, я разделял это чувство. Я помню его руки на моих бедрах, на пальцах, на костях. Я помню, как запустил руку ему в волосы. Наклонил его голову слегка... он, кажется, не привык целоваться. Это было так... опьяняюще.       В его животе что-то сжалось. Голос стал тише. Почти шёпот. Но он был так близко. Он знал, что говорил не слишком тихо.       — Беззаветно. Бесстыдно. Это было…       Он прижал его к чему-то. Ноги сплелись. Теплый рот открылся. Он прижался ближе, это внезапно стало срочным, важным, необходимым. Он чувствовал его тепло через джинсы, его бедро между своими. Он застонал и, даже тогда, не отпустил его руку.       Он чувствовал волосы, щекотавшие его щеку. Он не уверен, кто из них на кого сейчас опирался. Он не уверен, что ему хватит смелости слегка повернуть голову и посмотреть.       — Я не хотел, чтобы это закончилось, — его голос будто царапал горло. Эта штука в животе неприятно ворочалась. — Я хотел никогда не прекращать это делать.       — А почему ты прекратил?       Вопрос звучал так близко. Теплом у его щеки.       — Я…       Так близко. Он чувствовал его лоб рядом со своим. Тепло. Запах весны и полей, наполненных ростками жизни.       Рене постучала в дверь. Сара оглушительно смеялась рядом.       Страх, на секунду мелькнувший на его лице. Только на секунду. Но его всё равно резануло.       — Я думал, что ты этого хотел.       Он почувствовал его нос рядом со своим. Дыхание так близко, как будто оно было одно на двоих.       — Что? Нет, совсем нет, разве я мог? — прошептал он в ответ.       Кроули моргнул.       Его желудок сжался и подпрыгнул. Тепло кожи исчезло. Только через полсекунды он понял, что сам отстранился.       — Что?       Азирафель выглядел будто пытался сконцентрироваться. Его взгляд был тяжёлым и в нем сквозило непонимание:       — Я, я не хотел…       Желудок сжался сильнее. Кроули попытался поставить мир с головы на ноги.        — Ты… — он отодвинулся ещё дальше. Это происходило само собой: — Ты помнишь это?       Щёки Азирафеля покраснели, глаза опустились. Он выглядел потерянным:       — Я не хотел, чтобы ты решил…       Кроули вскочил. Вино ударило ему в голову, и он чуть не упал. Азирафель поймал его за руку. Он вырвал руку.       — Ты мне солгал?       Азирафель с мукой смотрел на него:       — Я.. было не так. Я не планировал этого. Просто не смог.       — Что значит не смог? — Кроули попытался выпрямиться. Его голос звучал внезапно громко. Кажется, он даже кричал: — Ты солгал. Сказал, что не помнишь, но это неправда!       Азирафель выглядел совершенно несчастным, внезапно не зная, что ему делать — сесть или встать, приблизится или отдалиться.        — Я просто не хотел причинить беспокойство. Я видел тебя раньше, то есть раньше, чем ты увидел меня. Твой... Люциус показал мне магазин, дом, а потом он перешёл улицу и ты как раз подъехал. И я узнал тебя. Сразу же. Как я мог не узнать?! Но было очевидно, что... Я не хотел, чтобы ты что-то не то подумал, решил, что я навязываюсь. Не хотел, чтобы ты ожидал от меня каких-либо проблем. Это казалось самым простым решением. Самым пристойным.       Кроули пытался думать. Получалось плохо. Его тошнило. Вино лежало в желудке тяжёлым грузом, лёгкость в голове раздражала.       — Это не только... Я... Ты заставил меня думать, что всё забыл. Даже тогда. После той ночи. Ты знаешь, какой для меня была следующая неделя? Следующий месяц?       Отдаленный трезвый голос снова что-то кричал, но он его так и не слышал.       — Они застучали в дверь, и ты выглядел таким удивлённым и напуганным, словно внезапно вспомнил, кто ты и кем ты хочешь быть. И я не мог не остановиться. А ты ничего не сказал.       — Я не хотел, чтобы ты останавливался.       — Тогда почему ты не сказал это? Что? Хотел, чтобы я действовал как кто-то, кому плевать на других? Кто давит и давит, даже когда его отталкивают? Этого ты хотел?       — Нет, я…       — Ты даже не пытался удержать это. Спустил на тормозах. Когда они открыли дверь, ты просто выскользнул наружу. Исчез. Что я должен был думать?       — Это было... Я был в замешательстве. Я не хотел... Я не знал, что думать.       — Я даже ждал тебя, — Кроули засмеялся, но смех звучал горько. — Ждал, что ты что-то скажешь. Как-то дашь знать. Ходил в те места, где ты часто бывал, притворялся, что у меня там дела и надеялся тебя встретить. Но ты исчез. Пропал. А потом что? Ты появляешься здесь и делаешь вид, что ничего не помнишь!       — Я не хотел вызвать неудобство, — голос Азирафеля звучал расстроено и жалко.       Кроули снова засмеялся, но на этот раз он не мог остановиться. Огни гирлянды поплыли перед его глазами. Вино было как мокрый цемент в венах.       — Перестань, — голос Азирафеля был совсем тихим.       — Я ухожу.       — Не надо, — Азирафель встал. — Просто... Мне действительно очень жаль. Я не хотел причинять боль. Не надо было исчезать, ничего не говоря. Я... Я не знал, что это было для тебя важно.       Эти слова причиняли боль. На секунду он не мог даже пошевелиться.       — Прости меня, — сказал Азирафель.       Кроули сделал глубокий вдох. Он поспешно прошёл мимо него к двери:       — Мне жаль.       — Тебе не за что извиняться.       — Мне жаль, что я начал всё это.       Дверь закрылась за ним с громким, финальным хлопком.       Он не упал на лестнице, что было небольшим чудом. Он не слышал, чтобы кто-то следовал за ним. Он не был уверен, к лучшему это или наоборот.       Потребовалось четыре попытки, чтобы открыть квартиру. Внутри было темно, не считая оранжевых огней города. Темно и пусто. Совершенно пусто.       В холодильнике нашлась бутылка вина. Записка. Аккуратным почерком Люциуса. С извинениями за длительное отсутствие и обещанием выбраться с ним куда-то на выходные после продажи четырехмиллионника.       Кроули открыл её за десять секунд. За десять минут он выпил половину. Через тридцать уже блевал. Ещё через пять упал на кровать.       Он так и уснул в штанах и рубашке. Свежие простыни должны были по идее пахнуть весной. От весны там ничего не было, только химическая ложь, а вскоре только темнота.