Останься в моих ростках

Изоморф спал. Долго, бесконечно долго. Тянулся корнями в прохладную глубину. Неподвижную, плотно смыкающуюся вокруг затвердевшей плоти. Он чувствовал мало, почти не мог думать, не был уверен, кто он и где. Лишь картинки тенями бродили по стволу, слегка будоражили клетки, заставляли дрожать ростки. Но в нем было слишком мало сил, чтобы по-настоящему пробудиться и еще меньше желания. Соки знали, что пробуждение будет хуже сна. Безнадежнее, больнее. И он спал. Ему снился его Чага. Потерянный и прижимающийся к своему Хозяину. Он смотрел огромными влажными глазами, просил обнять и подарить много боли. Чтобы он мог кричать и рыдать, и биться в судорогах, пока тонкие нити ростком тянуться вдоль сухожилий и позвоночного столба. Чага любил боль, он ждал Ирта с охоты на скалах Стен Флаа. Смотрел на кипящие перерождениями Просторы и ждал. Поэтому Ирт всегда спешил вернуться, чтобы позабавиться с милой игрушкой, порадовать ее, поиграть со слабым телом, оставляя красные разводы на худой спине. Эти сны были приятны Ирту, хоть и несли беспокойство. Словно предупреждали о чем-то. Об угрозе, спрятанной в его играх. Об опасности потерять нечто очень важное. Вот и сейчас ему приснилось, как он обвил сеткой ветвей голову милого зверька. И вдруг – она издала мерзкий хруст, как панцирь разложившегося огранга. Прекрасные синие глаза выскочили наружу. Ирт поймал их. В ветвях они выглядели некрасиво: кровяные, совсем мёртвые шарики. Их синева выцвела. Встревоженные ростки прорывали кору, пока Флаа пытался впихнуть выпавшие глаза обратно в огромные дыры на человеческой голове. Он пихал, а они выпадали, упруго выпрыгивали из ветвей, и катились по земле. Ирт подбирал их, скользкие и грязные, и снова пихал. Рядом что-то кричал чужой человек. Высокий и гибкий землянин с темными глазами стоял у ствола и дышал гневом. Его слова, его голос – все было враждебно. – Даже не надейся, урод! Я никогда, слышишь, никогда не позволю тебе добраться до моего друга. Ты посмотри – что опять с ним сделал! Ирт смотрел, и ему было больно, очень больно, потому что полные жизнью глаза никак не вставлялись обратно. Милый Чага стал похож на пережеванного голубата. От вида этого податливого и бесчувственного тела с двумя огромными дырами на голове ростки скручивала боль. Они не хотели даже нырять под шкурку бесчувственной зверушки. – Посмотри на себя. Ты – убийца! Лишь уничтожаешь и жрешь. Сделать что-то доброе не способен. А мне не все равно, что будет с этим марсианским идиотом. Будет ли он спокоен и счастлив. Или опять превратится в трясущегося наркомана. Слова отдавались в изоморфе многократным эхом, бродили по сокам. Все было верно. Он помнил, как убивал и жрал. И это было правильно и хорошо. Ирт несся сквозь земной лес, взрезая теплый наст, сметая древесных обитателей местных просторов. Он превращал в кровавую рванину медлительных, слабых зверей вместе с ни копытами, рогами, хрупкими клыками. Горячая кровь тех, кто секунду назад был жив, давала силы. А они были нужны. Чтобы найти Тима. Вот только не получилось. Сквозь сон он помнил, что когда-то давно Алексей Треллин сверкал черными глазами, твердил про что-то про «друга». Ирт так и не понял, что хочет человек в обмен на информацию. Он попытался сказать, что не нужно решать за Тима, что ему делать и с кем находиться. Но взбесившийся землянин отрезал: – Мне плевать, что там думает Граув. Если он считает, что ему требуется личный палач и отравленная кровь – то перетопчется. Лучше я прибью его сам. Убью нахрен. На то и друзья, чтобы мешать идиотским желаниям. Ирт бы взбесился и бросился, если бы понимал, что происходит. Но опять потонул в человеческой бессмысленности. Он старался думать над путанными словами, клетки вибрировали от напряжения. Друг – это кто-то близкий, с кем можно выйти против опасных перерождений Просторов и разделить добычу. Друг нужен для успешной охоты и, возможно, будущих трансформаций. У него нельзя ничего отбирать, его нельзя убивать, нельзя мешать его желаниям. Иначе не будет доверия на охоте, иначе он никогда не станет твоим симбиотом. А у людей все наоборот. Друг – как перерождение Просторов, за ним следят, его бьют, даже убивают. Но ведь ни Тим, ни Чага – не перерождение, он, хоть и слабое, но разумное существо. Такого, как этот Треллин, нужно изорвать в клочья. Но землянин знал самую важную вещь – где искать Тима. Еще он умел отдавать команды мыслями и защищаться пленками. Алексей был военным, и Флаа чуял, что разноцветный и совсем небольшой дом человека был сплошным смертельно опасным оружием. Его двери, стены, лестница, суетящиеся внизу роботы, – все целилось в Ирта шипами, плетками и дулами. – Твоя история с Тимом закончилась, Ирт Флаа. И это решаю я и говорю тебе здесь и сейчас. Даже не надейся на другое. Тебе ничего не остается, как просто уйти и улететь на Орфорт. Изоморф стоял на пороге, контролируя тело. Контролируя бешенство. Сейчас оно не поможет, только откроет истинную сущность. Даст повод слишком сильной здесь человеческой твари быстро вышвырнуть его прочь. Не только с крыльца, с планеты. Нужно ждать. Стать тихим. Думать, наблюдать. Может, Тим сам придет сюда? Покачиваясь от немыслимых усилий, изоморф сошел со ступеней. С серого неба текла вода. Толстыми теплыми струями. Черная влажная земля у дома пахла пряно и соблазнительно. Ирт сделал несколько шагов в сторону и, ощутив обволакивающую мягкость почвы, позволил конечностям расти вглубь. Это убаюкивало. Земная твердь была очень похожа на орфортскую, и прикосновение к ней давало надежду. Изоморф укоренится и решит, что делать дальше. Или, может, дождется так сильно нужного человека. Поймет-таки, зачем ему Тим. Но ни решение, ни ответ, ни Граув не приходили, зато приходили сны. Они забирали силы. Из Чаги снова и снова выпадали прекрасные глаза, а Треллин выкрикивал свои непонятные обвинения. Что-то требовал. Какой-то заботы. – Что ты готов сделать, чтобы было приятно ему, а не тебе? Ирт всегда так делал: Чаге нравилось, когда было больно. И Тиму. Тиму тоже нравилось, хотя он и сопротивлялся собственным желаниям. Зато это не нравилось мерзкому Треллину в проклятых снах. И он гнал, гнал изоморфа прочь. Целился в него шипами и лезвиями. – Ты разве понимаешь, что значит слово «доброта», чудовище? Соки утекали из Ирта, пока он слушал эти вопросы. Изоморф знал, что рос под окном этого гнусного человеческого выползня. И, может, его преследовали вовсе не сны, а реальность, и человек произносил фразы раз за разом, проходя мимо. – Как заботиться, не убивая, не поглощая, не принося боль? Как заботиться по-человечески? Мысли имели привкус бреда и ворочались с трудом. – Что ты готов сделать, орфортец, ради нужного тебе человека? Чтобы тебе было хорошо, только от того, что ты выполняешь его желания? Это были какие-то загадки. Не его дело их разгадывать. Его дело читать следы, выходя на охоту. Но здесь следов не было. Никаких следов бывшей собственности. Только чужой воздух и давление земли на корни. И дышащие ненавистью фразы. Ирт терял силы и уходил все глубже и глубже в сонное забытье клеток. В один день он ощутил, как с его тела опали листья. Все до единого. И кончики ветвей затвердели, несмотря на влагу, струящуюся под корнями. Ирт из Дома Флаа понял, что обречен умереть под чужим небом. В невидимой тюрьме из одиночества, безысходности и человеческой ненависти. Впрочем, ему было все равно. Он давно уже не чувствовал ни бешенства, ни ярости, ни голода. Не чувствовал практически ничего.