Ведьмины ягоды

Нагрянувшим гостем оказался Каменский. Он очень волновался за племянника. «Но ты их не хило напугал! Не стали они за тобой гнаться, пытаться узнать, где ты живёшь», — ощущалось, что несмотря на странность ситуации, дядя Лёня в эти мгновения гордился Романом. — Я пока не знаю, куда пойду, но в твоём ресторане мне делать нечего. Да и в любом другом тоже. Я же не буду терпеть хамство этих толстопузых, — ухмыльнулся Волков, когда они все втроём уже пили чай с овсяным печеньем. — Но и в подвешенном состоянии долго оставаться нельзя… Придут и по шее надают за то, что вернулся из лагеря в сам Ленинград, и до сих пор трудового места не имею. На этом тема была закрыта. Роману оставалось на следующий день прийти за расчётом. А вот Берестов с первыми лучами солнца поехал в угрозыск. Лампов и Каркушин уже ожидали капитана. Первый, казалось, витал в облаках, напоминая пухлого купидона с картины эпохи Возрождения, второй сосредоточенно стучал карандашом по столу, хмуря русые брови. В кабинете также находился всегда мрачный и мертвецки спокойный Стас. Его вытянутое белое лицо и длинный нос при свете, льющемся из окна, больше обычного походили на посмертную маску. Увидеть Шелина вне стен морга было так странно, что Берестов в нерешительности замер на пороге, но как только на него устремились три пары глаз, скупо улыбнулся: — Всем доброе утро. По какому поводу собрание? — У меня сегодня день рождения! — торжественно произнёс Лампов, поднимаясь и поправляя серый пиджак, словно первоклассник, вызвавшийся отвечать на уроке. — С днём рождения! — улыбнулся Каркушин. — Сидел, молчал, я уж думать начал, не случилось ли чего… — Присоединяюсь, с праздником, — чуть улыбнулся Шелин. — С днём рождения, Иван. Сколько лет исполняется? — расстёгивая пуговицы синего пиджака, поинтересовался капитан. — Двадцать восемь! — не без гордости заявил именинник и, достав из-под своего стола коробку, стал снимать с неё ленточки и развязывать верёвочки. — Чай пить будем… Торт «Букет» шёл на «ура», когда в кабинете возник полковник милиции Устинов. Все замерли, перестав жевать. Берестов уж было подумал, что Лампов забыл пригласить «великое начальство», но тот вдруг рассмеялся и потёр ладони, мол, где там моя порция? По непринуждённому поведению Ивана стало ясно, что он успел заглянуть к Петру Петровичу и пригласить его на чаепитие. — Да, не ожидал, что кто-то на семью Кравеца покусится, не ожидал, — сказал полковник, когда с первым куском было покончено. — Хороший был писатель, — слабым голосом проговорил Лампов и, увидев вопросительные взгляды остальных, смутился, добавив: — Говорят… Я сам не читал… — Да ваше поколение уже не очень подобной литературой удивишь, заинтересуешь, чего уж там, — махнув рукой, с лёгкой тоской отозвался Пётр Петрович. — Но я знал его лично. Не близко общались, а, как говорится, «привет-пока». Хороший был человек. Семья достойная. Вы уж напрягитесь, поймайте мерзавца поскорее… После торта и чая Шелин ушёл в свою обитель, а Каркушин и Лампов остались. Их взгляды были направлены на капитана. Они ждали. А Берестов не очень любил строить теории, он любил только факты. По факту у них были исключительно трупы и никаких улик. — Стало быть, улик у нас нет… — Так точно, — бодро ответил Иван. — О чём это говорит? — Игорь опустился за свободный стол и покрутил в руках фарфоровую статуэтку пионера. — О том, что преступник умён, хитёр и изворотлив! — чуть ли не радостно выпалил Лампов. Фраза «жизнерадостный рахит» просто идеально описывала этого маленького кудрявого человека с румяными щеками. Берестов подавил вздох и рассудительно произнёс: — Вы же видели, сколько было крови в спальне вдовы? Убийца, скорее всего, надел на ноги полиэтиленовые пакеты, чтобы не оставить никаких следов, только безликие разводы на ковре. Расправившись с Ларисой Матвеевной, он снял их и спокойно покинул дом. — Я даже не подумал об этом… — рассеянно произнёс Лампов и почесал щёку. Каркушин сдержал ухмылку. Зазвонивший телефон заставил его лениво потянуться к соседнему столу. После короткого разговора он вернул трубку на рычаг и посмотрел на Берестова: — Звонила Алина Кравец. Сказала, Эдуард и Наташа нашлись, пришли домой. У них там какой-то скандал, он ей изменяет, насколько я понял… Истерика у дамочки. — Витя, поезжай к ним. Узнай, что там происходит и где они были, что с алиби. Кивнув, Виктор резво встал из-за стола, надел на голову серую кепку, которую носил для солидности, и вышел из кабинета. Лампов вопросительно смотрел на капитана, ожидая поручений. — Выходит, ни у кого нет алиби, да и быть не может, — глядя в материалы дела, Берестов задумчиво почесал щёку. — Стас говорит, что старушка и пацан убиты в промежутке между тремя и четырьмя часами. Ничто не мешало тому же Николаю разобраться с ними, а потом спокойно поехать на службу. — Да… Если это кто-то из близких, то действительно ужас. Но какой мотив у этого Николая? — Чёрт его знает. Мы не в курсе их отношений, а они могут лгать. Так… Володя действительно пришёл к первому уроку. — Да и вряд ли четырнадцатилетний пацан смог бы голову бабке отрубить… — А если они действовали заодно с матерью? — Какие кошмарные у вас теории, — улыбнулся Лампов. — Какова жизнь, таковы и теории! А, вообще, не люблю я их. Мне бы только факты. А по факту, никто ничего не знает, не видел, не слышал. В дверь, постучав, заглянул дежурный и сообщил, что к ним пожаловали Бывалов и Кокорина. Берестов велел запускать по одному и кивнул Лампову, указывая взглядом на стопку с чистыми листами. Тот сразу же сделался серьёзным, приосанился, взял карандаш и лист, готовый записывать. В кабинете появилась пожилая дама в великолепном платье из багрового вельвета с юбкой-клёш, белым жабо и белыми перчатками. На руке висела свёрнутое пополам лёгкое коричневое пальто. С учётом того, что гражданке было не менее семидесяти лет и её кожу покрывала сетка морщин, такой наряд казался неуместным, если не вульгарным. — Доброе утро. — Доброе утро, товарищ следователь, — пролепетала дама и опустилась на предложенный стул. Игорь не хотел объяснять ей, что он не следователь, а капитан угрозыска. Да и чувствовал, что тщетно. — Кокорина Елена Николаевна, верно? — Да, всё так, — жеманно отозвалась старушка. Её седые волосы были убраны в высокую причёску, на губах блестела розовая помада, светло-серые глаза были очерчены карандашом. — Расскажите, насколько близко вы были знакомы с убитой Ларисой Кравец. — Мы были давними подругами, — улыбнулась пожилая дама. — Дружили с тринадцати лет, можете себе представить? — Дружба, длинною в жизнь. — Это верно. Вместе учились в гимназии, вместе влюблялись в юнкеров, бегали по театрам… — с легкомыслием юной девицы рассмеялась Кокорина. — Каким человеком была Лариса Матвеевна? — Она была… Себе на уме. Особенно ни с кем не ругалась, но и не сближалась. Была в ней доля цинизма, сумасбродства. Когда она вышла замуж за Бориса Валерьяновича — это был шок для всех её родных и подруг. — Почему? — Они поженились в девятьсот первом году, — склонив голову набок, снисходительно отозвалась Кокорина. — Можете себе представить, что это значило для нас, обычных девушек. До революции было ещё шестнадцать лет, она влюбилась в бунтаря, революционера, получавшего арест за арестом, бегала смотреть на все его демонстрации… О, это была настоящая любовь! — А Борис Валерьянович тоже её любил? — Безусловно. Я бы даже сказала… боготворил, — как-то странно улыбнулась Елена Николаевна. — А поподробнее? — Когда он начал издаваться, а это произошло ещё в годы революции, всё заработанное приносил ей, покупал дефицитные товары, наряды, никогда ни в чём не отказывал. А позже повторял, что без неё не стал бы тем, кем стал. Мол, она была его музой, его опорой… Что ж, так и было. Говорю вам как супруга хорошего товарища Бориса Валерьяновича. — Он тоже был писателем? — Мой Степаша был учёным. Химиком. И с соседними дачами в «Ленинце» нам повезло, — Кокорина сняла с плеча замшевую сумку и достала оттуда пожелтевшую фотокарточку, протянула её капитану: — Мы с ней посередине. Рядом со мной наша подруга Вероника Пологова, рядом с ней Глафира Пожарская. Мы вчетвером дружили. Берестов взял фотографию. Обычные гимназистки в фартучках и с длинными косами. Подпись: «Май, 1896 год». Кравец скромно улыбалась, но во взгляде читалась жёсткость, что было несколько странно для юной барышни. Кокорина выглядела немного глуповатой, хотя по подобным общим снимкам сложно создать истинное впечатление о человеке. Игорь вернул фото женщине и кивнул: — Спасибо. Ваши подруги в добром здравии? — Вероники уже нет, к сожалению, она не пережила блокаду, а вот Глафира да, здравствует. Вот только мы с ней давно не дружим, рассорила нас мелочь. — Какая же? — Она хотела замуж за моего Степашу, а он выбрал меня, — с ликованием ответила старушка и убрала карточку в сумку. «Чудесные люди. Такое ощущение, что не было никакого убийства!» — с раздражением подумал Берестов, начиная покручивать в руках пачку с сигаретами. — Где она живёт, вы в курсе? Старушка назвала адрес. Высунув кончик языка, Лампов всё с чувством конспектировал. — А что вы можете сказать о семье Ларисы Матвеевны? Какими были её отношения с детьми и внуками? — Они с Алевтиной не находили общего языка, но Лара была не из тех, кто много рассказывал о себе. Я пыталась выяснить, что между ними происходит, а она сказала: «Дочь моя — паскуда». И всё, больше ни слова. А вот с Алиной, женой Эдуарда, они хорошо ладили. Когда в последние годы Лара увлеклась колдовством, Алина к ней всё чаще наведывалась. С моей веранды видно, кто к дому Бориса подъезжает. — А Эдуард? — Он такой человек, который старается ни во что не вникать. Ему так проще живётся. Он истинный коммунист, ударник труда… — взахлёб вещала Кокорина. — Лариса его больше Али любила, даже не скрывала это. В детстве ему дарили более дорогие подарки, чаще водили в театры, на выставки. А Алевтина росла сложным ребёнком. — В плане? — Не слушалась. Ещё совсем маленькая была, а уже топала ногами и дула губы. Часто ревела. Истеричный был ребёнок, орала, бывало, на всю округу. Их нянька ненавидела её, с трудом сдерживалась, чтобы не отлупить, да чужая же девочка — нельзя… — А как Борис относился к детям? — Он жил литературой. Всё писал, сочинял, а Лариса его вдохновляла. Это был их рай. Ему казалось, у них всё прекрасно, а ей казалось, что у них всё замечательно, кроме непослушной Алевтины. — У Ларисы Матвеевны было много клиентов? Она ведь гадала, как вы говорите… — Не гадала, — и снова эта снисходительная улыбка. — Колдовала. А именно порчу наводила и привораживала. Теперь она мертва, я могу говорить об этом открыто… — И вам она оказывала услуги? — Мне? Ха! Мне-то они на что? В гроб разве что ложиться, с услугами этими, — чуть покраснев, ответила Кокорина и посмотрела на свои перчатки, но Берестов-то знал, что она себя считает ещё «ого-го». — К ней приезжали какие-то люди, она говорила, что помогает тем, кому может. Всё, больше я об этом ничего не знаю. — Вам было неинтересно попробовать воспользоваться её услугами? — Я не верю во всё это. К тому же, будь у неё настоящий дар, он бы давно открылся, а не сейчас, — Елена Николаевна сцепила пальцы в замок и захлопала ресницами. — Что вы можете сказать о Лёве? Он ведь тоже был убит… — Он был мальчик особенный, с отклонениями… — С какими отклонениями? — Не говорил почти, себе на уме. Аутизм в какой-то степени, я подробностей не знаю. Знаю лишь, что Николай его нагулял, а Аля приняла. — Великодушная женщина, однако… — Великодушная? А по мне, так психически неполноценная. Если кто и мог убить Лару, так только она, да и Лёву бы никто не тронул, кроме неё. Надоел ей чужой, да ещё и больной ребёнок, — заявила Кокорина и поджала губы. Бываловым Константином Ивановичем оказался высокий седовласый мужчина с правильными чертами лица, печальными голубыми глазами и аккуратной «интеллигентной» бородой. На нём был чёрный костюм и серый плащ. В правой руке прозаик сжимал чемодан. — Мы дружили с Борисом более сорока лет. Я ведь тоже писатель, правда, пишу по большей части рассказы и повести, а он — эпические романы… — казалось, Бывалов вот-вот заплачет. — И я знаю… я уверен… кто убил Ларису Матвеевну и Льва. — Кто же? — напрягся капитан, подавшись вперёд. — Ну… понимаете, — сглотнув, с трудом произнёс прозаик, — он ведь писал правду, чистую истину… он был настоящим коммунистом. А теперь, после смерти нашего великого Иосифа Виссарионовича, вся эта… мерзость… повылезала. Ему решили отомстить таким образом. Понимаете? — Да, конечно… — кивнул Берестов. — Отомстили, стало быть, антисоветчики? — Те, кто не любили его книги! Лариса была его музой, это все знали! А теперь почувствовали свободу, ворвались к ним в дом под покровом ночи… и сделали своё тёмное дело. — Вы можете назвать конкретные имена? — Нет, что вы… — испуганно улыбнулся писатель. — У Бориса Валерьяновича были враги? Я имею в виду не тех, кто ненавидел его книги, не безымянных недругов, а конкретные враги. — Нет, пожалуй… — Вы уверены? За все тридцать лет дружбы?.. Бывалов потёр бороду и прикрыл глаза, шевеля губами, видимо, что-то вспоминая. Спустя несколько мгновений он пристально посмотрел на капитана: — Они с Илларионовым скандалили. Вот увидят друг друга — буквально вгрызаются в глотки. Насколько я помню, всё дело было в литературе. Илларионов назвал его творения графоманией в какой-то статье… — Илларионов… Имя и отчество? — Илья Игоревич Илларионов, писатель и публицист. Вы, наверное, слышали о нём? Довольно известный деятель… — Да, слышал. Его роман «Воля» о советских геологах — прекрасная вещь. — Точно. Вот с ним они и ругались, когда пересекались. А в тридцать восьмом Илларионов сгинул. Куда — не знаю. Больше никто не приходит на ум, извините. — Кто-нибудь угрожал Ларисе Матвеевне? — Ни о чём таком не знаю… — Что ж, понятно… Понятно. После разговора с друзьями семьи Кравец, Берестов отправился в библиотеку. Удостоверение, как и всегда, являлось билетом в закрытые сектора. Игорь попросил у пожилой библиотекарши любые статьи об Илларионове и Кравеце. Через полчаса перед ним была достаточно увесистая пачка газет. Ещё через два часа Берестов вышел из библиотеки. Теперь у него сложилось чёткое мнение: Илларионов и Кравец всю жизнь были на одном берегу реки, вот только относились к происходящему в стране по-разному. Илья Игоревич был романтиком, большую часть своих произведений посвящая отваге, мужеству, справедливости, настоящей любви, в то время как Борис Валерьянович восхвалял Ленина, Сталина, каждое их решение, с ненавистью относился к «недобитым буржуям», высмеивал их и откровенно презирал. Разные акценты, хоть и суть одна. Также Берестов помнил, что произведение «Воля» Илларионова — это действительно нечто душевное, что запоминается, откладывается в душе и памяти. Тогда как то, что входило в школьную программу из произведений Кравеца, с трудом поддавалось пониманию, вызывая странное отторжение: много лозунгов, мало трепета, чувств, истинности. Приходилось зазубривать, не вникая. Но Кравец был намного известней Илларионова, да и жизнь его сложилась лучше. В некоторых статьях Игорь обнаружил, что Илья Игоревич ушёл в мир иной в сороковом году. Повесился. Причина, разумеется, была скрыта от советского общества. Небо низко висело над Ленинградом. Прохладный ветер пробирался под одежду. Берестов сел в свой автомобиль и поехал на Васильевский остров. Глафира Пожарская жила на пятом этаже старого дома, построенного в девятнадцатом веке. В коридоре большой коммуналки стоял запах тушёной капусты. Возгласы детей, крики женщин и звон велосипеда сливались в ужасающую какофонию. Пожарской оказалась маленькая сутулая старушка. Поправляя очки, она недоверчиво рассмотрела Берестова, потом его удостоверение, только после этого отвела в свою комнату, ворча: «Ирка опять тушит капусту, вонь какая, чтоб её». — Так вы, значит, пришли узнать насчёт Лариски? Она умерла, что ли? — держась за поясницу, Пожарская, еле передвигая ногами, дошла до стула и опустилась на него. — Её убили. Топором, — Берестов остановился у круглого стола, заваленного книгами, мусором, канцелярией. В комнате пахло старостью, везде был неуют, пыль, мусор. — Надо же… — Глафира сняла очки и потёрла переносицу. — Мне жаль. Только… мы с ней давно не виделись. — Когда произошла ваша последняя встреча? — Я уже и не помню. Может быть, двадцать лет назад. Случайно встретились. — Почему вы прекратили общение? — Они с Ленкой были лучшими подругами, а у меня был роман с её мужем, Степаном, — ухмыльнулась изуродованная очень глубокими морщинами старушка. — Странно, гражданка Кокорина заявила, что вы только были влюблены в её мужа. — А о романе умолчала, да? — ухмыльнулась Пожарская, плотнее кутаясь в чёрную шаль. — Я его любила, он любил меня. Мы были любовниками вплоть до его смерти. Он всегда хотел уйти от Ленки, но это бы сломало его карьеру. Я понимала. И не злилась на него. — Вы удивительная женщина! — улыбнулся Игорь. — Он меня любил безумной любовью. Когда он умер, для меня всё закончилось… Совсем всё, — Пожарская кашлянула в кулак и встала со стула. Снова держась за поясницу, подошла к застеклённому серванту и, открыв дверцы, начала что-то искать. Вскоре в руках Берестова была стопка фотографий, подтверждающих, что Степан и Глафира были близки. Она была смешливой невысокой женщиной с короткой стрижкой и весёлыми кудрями. Круглое лицо, ямочки на щеках и подбородке, чуть широкие скулы — миловидная дама. Степан — высокий, темноволосый, с узкими, светлыми, кажущимися прозрачными глазами и носом с горбинкой. На одних фотокарточках одни обнимались, на других целовались. Они запечатлели не менее десяти лет жизни этих возлюбленных. — Она знала о наших отношениях, но не хотела его отпускать. Терпела. А в итоге добила, — добавила Пожарская, подходя к окну. — Добила? — Он умер от отравления. Якобы испробовал снадобье собственного приготовления, но я-то уверена, что это Ленка его отравила. Впрочем, вы здесь не для этого. Лариса… мне нечего о ней сказать, увы. — Когда вы водили с ней дружбу, у неё не было врагов? — Завистники всегда были. Кравец был на вершине успеха. Но это уже после семнадцатого года, конечно. А до него… у Ларисы был бурный роман с дворянином, графом Полесовым. Когда она уходила от него, он бросался в петлю. Это были странные отношения, они словно нарочно причиняли друг другу боль. Стоило ему уйти, как она находила его, вырывала из компаний, в летних туфлях посреди зимы. Они были настоящими сумасшедшими, как это принято говорить, влюблёнными… Не знаю, были ли дамы, которые ненавидели Ларису за то, что она так очаровала графа? — Чем закончилась эта история любви? Старушка какое-то время молчала, а потом повернулась и произнесла со странной, жутковатой улыбкой: — Она сказала тогда: «Всё, пора кончить это. Я выйду замуж за Бориса, стану великой женщиной, что стояла за спиной великого мужчины, а Саша пусть всю жизнь жалеет, что потерял меня». Позже она поделилась, что послала ему письмо, сообщая, что выходит замуж. Она была уверена, что он убьёт её. Что ж, быть может, он решился на это через пятьдесят пять лет?

***

Когда Берестов приехал в «Ленинец», всё вокруг казалось чёрным и ужасающе мрачным. Виной тому были низко висящие чернильные тучи. Капитан оставил машину на том же месте, что в свой первый приезд. Поёжившись, он осмотрелся, и пошёл в сторону участка Кравеца. Дачный сезон заканчивался, в такую погоду всё вокруг казалось вымершим, хотя Игорь понимал, что дома просто утопают в густоте деревьев. Легко спрятаться, затеряться и наблюдать… Опечатанный дом был пуст. Берестов надел перчатки и прошёл в него через парадный вход. Конечно, мальчишка мог попасться на пути убийцы случайно… А мог и что-то знать… Капитан обошёл все комнаты и не нашёл в них ничего, что было бы достойно внимания. Интерес представляли только спальня Ларисы Матвеевны и кабинет Бориса Валерьяновича. Игорь решил начать с первой. В одном из ящиков письменного стола, в относительно новом блокноте, были записаны имена, не более семи штук, некоторые из них повторялись. Рядом было небрежно написано «порча» или «ворожба», а также номера телефонов или адреса. Берестов спрятал блокнот в карман пиджака, после чего принялся изучать остальные ящики и настенные полки. На всех фотографиях присутствовали только Лариса и Борис, словно у них не было детей, словно старушка не желала помнить об их существовании. Берестов хотел уж было выйти из комнаты, как под ногой скрипнула половица. Мужчина нахмурился, присел на корточки, потянул деревяшку и… обнаружил нишу, в которой находилась бумажная коробка. Внутри оказались книги по тёмной магии, купленные, наверное, на блошиных рынках… Где же такое ещё достать? Особенного внимания заслуживал свёрток, завёрнутый в светло-розовую плотную бумагу. Берестов распаковал «добро» и с удивлением обнаружил стопку писем и фотографий дореволюционной эпохи. На всех был запечатлён молодой человек с тонкими губами и светлыми волосами. По мундиру и фракам было ясно, что это дворянин. Подписей на карточках не было. Игорь открыл один из конвертов. «Дорогая моя Ларисочка! Думаю о тебе днём и ночью. Твоя жестокость ранит меня, но я верю, что ты всё так же любишь меня. Прости за то, что было давеча… Вечно твой Саша П.» Берестов изучил каждое письмо и все они носили романтический характер. Последнее датировалось одиннадцатым ноября девятисотого года. «Не нахожу себе места. Ты не отвечаешь на мои послания… Голубка моя, мой ласковый луч света, знала бы ты, как сильна моя боль! Лучше в петлю… Прошу, ответь, скажи, что это была дурная шутка. Через три дня я буду в Петербурге, мы должны объясниться. Если ты откажешь мне, если всё это всерьёз (не верю, что ты так жестока, любимая!), я покончу с собой. Мне без тебя жизнь совсем не мила». Берестов помешкал, после чего положил письма и книги обратно, убрал коробку в нишу, вернул на место половицу, и прошёл в кабинет Бориса Валерьяновича. Ящики стола было не открыть — заперто на ключ. Как-никак, наследие автора. Книжные шкафы, стоящие у стен, были забиты произведениями Ленина, Маркса, и самого Кравеца. Игорь открыл один из его романов и почти сразу же капитана поклонило в сон. Тяжеловесный язык, откровенная коммунистическая пропаганда, слава "Красному террору". Вернув книгу на место, капитан проверил половицы, но тайных ниш более не нашёл. На столе одиноко стояли лампа и фотокарточка в деревянной рамке, на которой была запечатлена вся семья: мужчина и женщина стояли с обеих сторон от стульев, на которых сидели мальчик и девочка. Когда-то это была счастливая семья… Берестов прислушался. Ему показалось, что в полумраке комнаты мелькнуло что-то светлое. Но стоило мотнуть головой, как мираж исчез. В доме стояла одинокая, печальная и угнетающая тишина. Игорь вышел на крыльцо, запер дверь, и тут же услышал какой-то шорох позади себя. Повернувшись, увидел Рысю. Та, теребя голубой платок на плечах, смущённо смотрела на капитана. Судя по отёкшему и красному лицу, она только что плакала. — Рыся? Добрый день. — Добрый. Я это… пришла посмотреть… увидела вас из окошка. Меня ведь на время приютила Елена Николаевна… — Очень мило с её стороны. Вам есть, где жить? — Алина Сергеевна и Эдуард Борисович хотят взять меня к себе домработницей. Я так привыкла к этой семье, так страдаю по Ларисе Матвеевне, сил нет… — Понимаю, вы искренне любили её, — Берестов едва заметно улыбнулся женщине. — Она была самой лучшей хозяйкой… да, это так, — Рыся потёрла раскрасневшийся нос. — Не могу поверить, что кто-то из родных… не могу… — Скажите, а Лёва был не совсем здоровым ребёнком? — Ну, да… он редко говорил. Но ему ласку нужно было, тепло, я когда сказки да былины ему рассказывала, он так улыбался! — Гулькина смущённо улыбнулась. — Всем детям чего надобно? Внимание и сладости… А все своими делами были заняты, да… — А вы выросли в большой семье, наверное? — Да нет, в деревне я жила, у бабки и дедки, мать и отца не знала. Померли они, когда я крохой была. — Далеко деревня находится? — Горки… Слыхали, может? — Доводилось. Что ж, кажется, будет дождь. До встречи, Рыся. Та кивнула и, слегка косолапя, направилась прочь. Капитан проводил её взглядом и поехал домой. Начал накрапывать дождь.

***

Как приятно было утонуть в объятиях Романа. Так, с порога, не снимая пиджака. Они стояли, обнявшись и слушали шум дождя. — Я пожарил курицу и сварил макароны, — прошептал Волков, целуя висок капитана. — Здорово… — Ты, наверное, весь день не ел? — Так точно, — устало улыбнулся Игорь. — Иду накрывать на стол. Мой руки, — нехотя оторвавшись от любимого, Роман направился на кухню. Не успел Берестов дойти до ванной комнаты, как зазвонил телефон. Каркушин говорил с чувством, волнуясь: — В общем, Алина изменят Эдуарду. Уже давно. Он хотел сбежать вместе с дочерью, досадить ей, но потом одумался, понял, что будут искать. Алиби у него, разумеется, нет… — Как и у остальных… — Эдуард рыдал. Он кажется действительно очень расстроенным. Но может и притворяется, кто его знает… Мало ли актёров… — Запиши адреса нескольких товарищей. Нужно узнать, что у них с алиби… — Да, конечно, сейчас, возьму карандаш… — Разделите с Иваном. Результаты нужны в первой половине дня. — Будет сделано. Игорь потёр переносицу и, зажав трубку плечом, достал из кармана блокнот и начал диктовать адреса и телефоны клиентов Ларисы Матвеевны.