Ведьмины ягоды

Берестов навёл справки и выяснил, что возлюбленный Ларисы Кравец, Александр Полесов, после революции эмигрировал во Францию. Связаться с ним или узнать, как сложилась его дальнейшая жизнь, было невозможно. Тогда Игорь сосредоточился на Илье Илларионове. Лампов смог установить, что писатель был отправлен в исправительный лагерь на Сахалин в тридцать восьмом году. Его дальнейшая судьба оставалась невыясненной, не нашлось документов, подтверждающих смерть или окончание срока заключения писателя. Достоверно было известно лишь одно — он загремел в лагерь по пятьдесят восьмой статье, как и многие, был обвинён в контрреволюционной деятельности. Если верить постановлению чекистов, Илларионов должен был выйти на свободу в мае пятидесятого. Берестов велел Лампову связаться с сахалинским исправительно-трудовым лагерем и навести справки на товарища Илларионова. Приятной новостью оказалось то, что у писателя, оказывается, был сын, который всё ещё проживал в Ленинграде. Стояло не по-осеннему солнечное утро. Берестов приехал на 13-ю Линию Васильевского острова, и, оставив машину возле старого пятиэтажного дома, выстроенного в конце прошлого века, вошёл внутрь. Была суббота, поэтому Казимир Илларионов должен был быть дома. Так оно и оказалось. — Доброе утро. Казимир Илларионов? Капитан уголовного розыска Берестов, — когда дверь отворилась, Игорь показал бледнолицему мужчине удостоверение. — Мы можем поговорить? — Д-да, конечно, — быстро произнёс Казимир, явно начиная волноваться. Отойдя в сторону, он жестом пригласил капитана внутрь. Они прошли в неуютную гостиную, заставленную пыльной мебелью. — Я пришёл говорить с вами насчёт вашего отца, — закинув ногу на ногу, Берестов откинулся на спинку скрипучего дивана. Илларионов, которому на вид было не более сорока, сделался ещё более бледным и измождённым. Понуро опустившись на стул, он затравленно поглядел на Игоря: — Что именно вы хотите сказать? — Точнее, спросить. Когда вы в последний раз с ним виделись? — В тридцать восьмом. — Он писал вам из заключения? — Ни разу. — Почему? — Потому что я… — Илларионов обречённо посмотрел на свои руки, с трудом подбирая слова. — Потому что я… дал показания… против него… тогда, в тридцать восьмом. — О… — Меня пытали. Били ногами, — встрепенувшись, чуть громче произнёс мужчина. Это явно были слова оправдания. — Может, он считает, что я это сделал по своей воле, потому и не пишет. Не знаю… — А что происходило в вашей семье до тридцать восьмого? — Отец считался одним из лучших писателей Союза. У нас в доме всегда было много гостей. Отцу ничего не стоило достать дефицитные продукты. Он не писал о политике, поэтому так и не стал лауреатом Сталинской премии. — Кто ваша мать? — Она была певицей, пела в оперном театре. И не пережила блокаду, увы. — Вы в курсе, какие отношения связывали вашего отца и Бориса Кравеца? — внимательно взирая на Илларионова, поинтересовался капитан. — Мой отец считал его подонком. Мол, тот писал всё в угоду власти и не имел собственного мнения. Я слышал это не единожды, но познакомиться с Кравецом лично мне не довелось. — А с его семьёй вы тоже не были знакомы? — Нет, я ничего не знаю о ней. А что случилось? — Я воздержусь от ответа. Это в интересах следствия. До свидания, товарищ Илларионов. Ближе к обеду Берестов приехал к Эдуарду Кравецу. Тот выглядел подавленным и с трудом сдерживал слёзы. Алина вышла поприветствовать капитана, но, не задерживаясь в коридоре, снова скрылась в спальне. Вид у неё был напуганный. — Примите мои соболезнования, — сухо произнёс Берестов, садясь в кресло. — Спасибо, — кивнул тот и присел на диван. — Я в полном шоке. Не понимаю, кто… И зачем… — У вашей матери были враги? Кто-то желал ей зла, как думаете? — Она уже давно не общалась с интеллигенцией, стоило отцу умереть, как все старые знакомые перестали её интересовать. Мать общалась только с нами, несколькими соседями по даче и своими… клиентами. Или как это правильно назвать? — Вы верите, что ваша мать имела дар? — Я коммунист и не верю в Бога или колдовство, но если ей нравилось этим заниматься, то почему бы нет… — Вы видели её клиентов? — Ни разу. — А что можете сказать о разногласиях между вашей матушкой и Алевтиной? — Они просто слишком разные. Думаю, в глубине души они любили друг друга, — потирая нос, расстроенно лепетал Эдуард. — У Алевтины были хорошие отношения с Лёвой? — Ну да, нормальные. — Её не раздражал чужой ребёнок? — Нет, Аля любила парнишку. — Хорошо. Ваш отец был знаком с писателем Ильёй Илларионовым? — Не знаю, — покачал головой Эдуард. — Не слышал, чтобы они были знакомы. — У него были враги? — Все любили моего отца. Он был талантом, — выпрямив спину, не без гордости ответил мужчина. — Я могу поговорить с вашей супругой? — Да, сейчас позову её, — поднявшись, Кравец вышел из комнаты. Берестов встал и подошёл к серванту. За стеклом стояла рамка с фотографией, на которой были запечатлены Алина и Эдуард. Они стояли плечом к плечу, беспечно улыбаясь фотографу. — Вы хотели поговорить со мной? — тихий голос заставил Игоря обернуться. Алина была взволнована. Теребя в пальцах носовой платок, она подошла к дивану и присела почти на самый край, не сводя испуганного взгляда с капитана. — Да, — Берестов вернулся в кресло. — Я узнал, что Лариса Матвеевна оказывала вам колдовские услуги. Это правда? Алина вспыхнула и отвела взгляд. Её щеки сделались красными. Берестов пристально смотрел на женщину, не собираясь щадить её чувства. — Скажите мне правду. Убиты ваши родственники. — Да, я просила её приворожить… — после минутного молчания слабо произнесла Алина, глядя в окно. — Кого? — Я тысячу раз виновата, но я… я полюбила одного человека… — Вы хотите сказать, что Лариса Матвеевна согласилась помочь приворожить постороннего человека? Неужто ей были безразличны чувства собственного сына? — изогнув бровь, строго спросил Берестов. — Я не говорила, что речь о постороннем человеке. Солгала, что хочу вернуть любовь Эдика. Она велела принести его волос, они оба брюнеты, так что проблем не возникло, — вытирая с щёк текущие слёзы, с трудом произнесла Алина. — Кто этот мужчина? — Анатолий Миансаров, — почти шёпотом отозвалась женщина. — Ваш муж знает о том, что вы… — Знает. Я рассказала ему обо всём после убийства Ларисы Матвеевны. Он сказал, что сам давно изменяет мне, но мне кажется, он сказал это со зла… — Алина посмотрела на капитана, в её глазах плескалась боль. — Теперь мы будем разводиться. — А что же приворот? Подействовал? — с трудом скрыв иронию в голосе, спросил Берестов. — Да, — совершенно серьёзно ответила Кравец. — Теперь он всецело мой… Игорь взял у женщины адрес Миансарова и покинул их квартиру. Каркушин и Лампов отыскали всех клиентов погибшей старушки, теперь им всем предстояло навестить их. Берестов посетил трёх женщин, которым было глубоко за пятьдесят, и у всех у них на момент убийства Ларисы Матвеевны и Лёвы было алиби. Под вечер, когда на Ленинград опустился тёмно-синий туман, мужчина приехал на Обводной, где в коммунальной квартире на первом этаже очень старого дома жил Анатолий Миансаров. Это был стройный мужчина среднего роста с густой шевелюрой, чёрные волосы постоянно лезли ему в глаза. Миансаров был сдержан, его голубые очи не выдавали каких-либо эмоций, а грубоватые черты лица делали его физиономию излишне суровой. Как оказалось, на момент убийства Ларисы и Лёвы Миансаров был дома один, так что никто не мог подтвердить его алиби. — Значит, старуху убили? — с нотками цинизма в голосе спросил Анатолий и закурил, усаживаясь на подоконник. — И её внука. — Ну, Лёва был ей не родным внуком, насколько я знаю. — Вижу, вы хорошо посвящены в детали жизни этой семьи, — многозначительно заметил Берестов. — Да, у меня была возможность узнать о достопочтенном семействе чуть больше положенного, — ухмыльнулся Анатолий, выпуская дым в потолок. — А поподробнее? — Наш роман с Алиной начался три года назад. Тем летом я жил в доме Ларисы Матвеевны. Я, видите ли, биограф её покойного супруга, — Миансаров потянулся к столу и небрежно сбросил пепел в пепельницу. — Если бы старуха не померла, Алина так и не решилась бы сказать своему муженьку, что давно уже его не любит. — Сколько вы прожили в «Ленинце»? — Четыре месяца. — Вы замечали за членами этой семьи что-нибудь странное? — Они все там с приветом, — невесело улыбнулся Миансаров. — Алевтина постоянно пререкалась с матерью, надменная тётка. Она ненавидела Лёву, но почему-то пыталась это скрыть. Её раздражала его болезнь. Бедняга почти не разговаривал и был достаточно тугодумным. Эдик — человек, помешанный на своей работе. Остальное ему попросту неинтересно. Братец и сестра стоят друг друга. Но самый интересный персонаж — Лариса. Эта старуха тот ещё фрукт. — Что вы имеете в виду? — Экспрессивная, властная, себе на уме. Однажды я подумал, что она плохо кончит. Что ж, так и произошло, — Анатолий пожал плечами, словно речь шла и сущих пустяках, и снова затянулся. — Она скандалила с вами? — Бывало. Ей не нравилось, в каком свете я хотел представить её супруга. Мне хотелось написать объективную книгу, а не рафинированную ложь. Но бабка настаивала на том, чтобы я творил чуть ли не под её диктовку. Если бы не Алина, я бы сразу послал эту перечницу и ушёл. — И что в итоге? Написали «рафинированную ложь»? — Делал вид, что пишу так, как она велела, а сам собирал побольше материала, чтобы потом, съехав, написать то, что хотел. А хотел я только правды. Как оказалось, пока Сталин был жив, подобное я напечатать попросту не мог. Сейчас моё произведение находится в издательстве. Выйдет в январе следующего года. — Что же такого шокирующего было в этой «правде»? — едва заметно ухмыльнулся Берестов, которому не очень нравился развязный тон Миансарова. — Кравец был конъюнктурщиком. Это главное, — встав с подоконника, Анатолий бросил сигарету в блюдце и подошёл к книжному шкафу. — Однажды, когда дома никого не было, я проник в кабинет Бориса Валерьяновича и нарыл там две стопки писем. Очень скоро старуха нашла одну из стопок в моей спальне и устроила скандал. Тогда я и узнал, что она проверяла мои личные вещи, боясь, что я что-нибудь украду. Так вот, она схватила те письма и сожгла их. Прямо в кабинете своего мужа. Это было то ещё зрелище… Благо, вторая была спрятана более надёжно и уцелела. Изучая те письма, я понял, что Кравец изменял жене. У него была сильная и болезненная страсть, сложные отношения. Увы, я не смог понять, кому он писал эти письма и от кого их получал — всё это было анонимно. — Лариса Матвеевна знала об этом и рассердилась, поняв, что теперь эта тайна вовсе и не тайна? — Да. Скорее всего. Хотите увидеть эти письма? — Очень хочу. Миансаров вытащил два тома в красном переплёте и вскоре на свет показался бумажный свёрток. Подойдя к Берестову, Анатолий протянул его. — Я могу взять его себе для исследования? — убрав бумагу, Игорь увидел стопку конвертов, перевязанных тесьмой. — Берите. Может, это как-то связано с убийством старухи. Кравец был сволочью. Доносил на коллег, высмеивал их. Например, в тридцатом году по его доносу началась травля поэта Алексея Амульского. Он не выдержал и покончил с собой. Кравец шёл по головам. — В некоторых газетных статьях сообщалось, что писатель Илья Илларионов покончил с собой. Вы что-нибудь слышали об этом? — Слышал, но его могилы не найти. Были люди, которые хотели напомнить общественности, что был такой писатель. Искали место его захоронения, но так и не нашли. Может быть, он и не умер вовсе?

***

Берестов вернулся домой и обнаружил Романа склонившимся над шахматной доской. Тот играл с самим собой, задумчиво потирая бородатый подбородок. Завидев Игоря, он блекло улыбнулся: — Что так долго? — Мотался по городу, — сняв плащ, Берестов подошёл к Волкову коснулся губами его губ. — Как прошёл день? — Сходил в ресторан за расчётом, купил пива и воблы, поспал. Проснувшись, вдруг захотел поиграть в шахматы, — Роман огладил бедро Берестова и резко сжал его запястье. — Пока играл, подумал: «С кем сейчас Игорь?». И такая ревность взяла, у-у-у. Берестов посмотрел в светло-зелёные глаза возлюбленного и увидел в них закипающий гнев. Роман мог начать заводиться на пустом месте, Игорь уже привык к этому. Причиной столь пылкой и безосновательной ревности стало длительное заключение. Во время пребывания в лагере, Волков стал подозрительным и ужасно ревнивым, и сам смог узнать об этом только после освобождения. — Ревновать не к чему. Весь день проводил допросы, — проведя пальцами свободной руки по колючей щеке Ромы, Игорь сел рядом с ним и утянул его в нежный поцелуй. Волков отдался ощущениям. Прикрыв глаза, он шевелил губами, с жаром целуя капитана. Берестов, желая отвлечь партнёра от ревнивых мыслей, потянул резинку его штанов вниз и вытащил на свет полутвёрдый член. Недолго думая, Игорь разорвал поцелуй и обхватил толстую головку губами. Волков застонал, запрокидывая голову назад. Так и не выплеснувшийся гнев начал таять, ему на смену пришло чистое блаженство. Берестов начал двигать головой, не очень умело, но с чувством отсасывая Роману. Тот стонал, накручивал на пальцы удлинённые волосы Игоря, собирал их в кулаки и медленно двигал бёдрами, потрахивая горячий рот. Берестов глотал выделения и, опаляя лобок мужчины горячим дыханием, брал член всё глубже. Стоило ему коснуться тёплыми пальцами яичек Волкова, как тот протяжно застонал и начал бурно кончать, заполняя рот Игоря спермой и оттягивая его волосы, зажатые в кулаке. — Как же… хорошо… — осоловело пробормотал Роман, расслабленно откидываясь на спинку дивана. В зелёных глазах скопилась влага. Берестов, проглотив всё до капли, потёр свои припухшие губы и с нежностью посмотрел на любимого. — Как же я тебя люблю, — прошептал он. Волков облизался и сфокусировал опьяневший взгляд на Игоре: — Ты только мой. Помни это. — Каждую минуту… помню, — не удержавшись, Берестов поцеловал живот мужчины и выпрямился, тут же попадая в крепкие объятия. Так они и сидели, прижимаясь друг к другу, перед шахматной доской, и слушая дыхание, ставшее одним на двоих. А Ленинград медленно утопал в изысканном синем бархате надвигающейся сентябрьской ночи.