Громкий шепот разбудит нас

      POV Этери       Я прихожу в себя, чувствуя, как замерз нос в неотапливаемом поезде, но в остальном тело в тепле. Приоткрыв глаза, вижу, что ноги укутаны одеялом, а сама я лежу на коленях у Женьки. Ее руки машинально гладят меня по голове, легко и невесомо, что я не ощущаю тяжести или неловкости. Кажется, ее руки меня исцеляют и даже покалывание в области шеи ощущается меньше. Приподнимаю на нее взгляд, слегка пошевелившись.       — Тшшш, — Женька, до этого словно статуя, замершая в одном положении, моментально оживает. — Отдыхайте.       — Ну перестань, Жень, — я чувствую неловко себя в ее руках, но вместе с тем до невозможности уютно и тепло.       Она пожимает плечами и слегка убирает руки, освобождая, и позволяя делать то, что я хочу. Сначала я планирую подняться, даже делаю одну попытку, которая заканчивается тихим стоном. Я возвращаюсь обратно к Женьке на руки, словно ничего и не было, только переворачиваюсь на бок, свернувшись калачиком.       — Вот так-то лучше, — Женя усмехается, а я улыбаюсь в волосы, хотя мне хочется порычать на нее. Она это знает, но лишь возвращает руки на место. — Сейчас почти три, больше никто не приходил. Звуки стихли, но я старалась не шуметь, чтобы не привлекать внимание, — признается Женька. — Как думаете, кто-то уже в курсе? Нас планируют спасать?       — Не знаю как меня, но тебя точно должны, Медведева-богиня, — смеюсь я.       Женя легонько толкает меня в ответ, что я начинаю падать. Женька ойкает и ловит меня обратно.       — Скажете тоже, — в ее голосе слышится усталость и печаль, и это далеко не опустошение сегодняшней безумной ночи.       Вдруг до меня доходит, что пока я спала, она хранила мой сон, даже не пошевелилась. Наверняка, ноги устали, да и руки затекли. Мне становится неловко, и я хочу дать и ей возможность отдохнуть.       — Отдохни, Женя, — тихо говорю ей. — Я все равно больше не усну, надо подумать, что делать дальше.       — Я не хочу, — Женя возражает, упрямо притягивая меня к себе. — Все равно не усну. И когда меня придут спасать, я хочу быть готова, — с грустной усмешкой добавляет она.       В купе повисает тишина. Может, все уже закончилось, и можно выходить? Это тягостное ожидание и неизвестность давят хуже граненой плиты. Но внутренний голос подсказывает, что лучше пока держаться вместе и не высовываться. Это может быть инстинкт самосохранения, а может просто интуиция. Если бы приехала полиция и все закончилось — мы бы об этом уже точно узнали.       Женя тоже погружена в свои мысли. Она молчит, но по движениям ее рук я понимаю, что она сосредоточенно о чем-то думает. Лишь бы глупостей не натворила.       Я все же приподнимаюсь, с тоской покидая Женькины объятия. Это вообще так странно, спустя полтора года после того, как она ушла, не играть в кошки-мышки, не писать посты или сообщения от отчаяния, не пытаться быть услышанной в интервью и вообще — просто быть, а не пытаться. Быть с ней рядом и не желать ее придушить. А уж сколько раз мне хотелось кричать на нее за то, что она натворила. Больше я только злилась и кричала на себя, молча, но от этого не менее яростно.       На улице начался дождь. Ветер подул сильнее, его стоны навеяли еще большую безысходность, не давая забыть, в какой опасности мы находимся. Я и Женька.       — Как твой четверной сальхов? — задаю вопрос из любопытства, желая отвлечь мысли ее любимым фигурным катанием.       Женька вздрагивает как от удара. Я не подумала, как этот может это звучать для нее. Ее четверной сальхов — это вызов. Для нее и для меня. Ее страстное желание доказать, что она может, и может без меня.       — Отлично, есть хорошие попытки, — Женя берет себя в руки и отвечает максимально равнодушно. От той девочки, что несколько минут назад баюкала меня в своих руках не осталось и следа, таким быстрым было это перевоплощение. Выезд еще не совсем чистый, но я справлюсь, — смотрит остро, горячо, с вызовом.       — У тебя получится, — пытаюсь смягчить свои слова.       Женя слегка приподнимает бровь, а я продолжаю.       — Просто не пытайся доказать что-то кому-либо. Это в тебе осталось и это было твоей главной проблемой весь прошлый сезон. Не доказывай мне, что ты можешь без меня. Я уже это знаю, — с грустью поджимаю губы и чувствую, как голос начинает так не вовремя дрожать — вспоминаю как много плакала, когда она ушла. — Не доказывай это свои недофанатам. Те, кто тебя любят, они любят в тебе ту магию, что ты создаешь на льду. И эта магия с тобой, Женя, не важно, прыгаешь ты четверные или нет, — Женя не смотрит на меня, но вся обращена вслух. — И не доказывай что-то себе. Ты так сама себя загоняешь, а твои собственные, тобой лично выстроенные стены, гораздо страшнее преград, которые чинят тебе все вокруг.       Женька все так же не смотрит на меня, но я заставляю ее это сделать. Аккуратно касаюсь рукой подбородка, поднимая лицо на себя, вынуждая взглянуть мне в глаза. Я вижу, что она кусает губы, чтобы не расплакаться. Такая сильная и такая живая.       — Женя, будь собой, — прошу ее, со всей нежностью беря ее щеку в свою ладонь. — Ты уже самая лучшая, ты сотворила историю. И у тебя впереди еще столько всего, тебя ждет великое будущее. И это говорю тебе я — Этери Георгиевна Тутберидзе, — со смешком щелкаю ее по носу. — Веришь мне?       По глазам вижу, что верит. Мне кажется, что прямо передо мной Женька скидывает с себя всю ту тяжесть долга, принципов и предрассудков, что набрала за последние месяцы. Скидывает и наконец становится собой — легкой, воздушной и вдохновенной.       — Верю, — ее голос звучит убедительно, что я улыбаюсь ей так, как тоже не улыбалась уже давно.       Мне кажется, я тоже закрываю за собой дверь, которую не хотела открывать, оставляя за ее пределами то, что видеть больше не желаю.       Я раскрываю Женьке объятия, и она тянется ко мне, обнимая руками за шею.       — Ох, — я невольно морщусь, рана уже не кровит, но продолжает побаливать. — Не волнуйся, — отвечаю на немой вопрос ее испуганных глаз.       И она целует меня куда-то в районе ключиц.       Нежно.