Холст

Мистер Филкс может засунуть свое сожаление себе в жопу. Конечно, он чертовски рад от меня избавиться. Он и раньше пытался сплавить меня в стационар несколько раз, но доктор Николс ему не дал. Док — хороший мужик, ему, кажется, реально не наплевать на меня, как всем другим, только достает своими разговорами. Понимаю, что он помочь хочет, но походу, только хуже делает. Теперь-то, я совершеннолетний, наверное, могу послать его подальше с его помощью. Жалко только мужика обижать, он правда старается как лучше. Я вылез из такси и бросил водителю двадцатку. Он что-то сказал мне — наверное, ворчал, что чаевых мало или еще что-то вроде того — но я не слышал, потому что в наушниках орал «Рамштайн».  Я все время его гоняю на полную громкость, мне это помогает не обращать внимания на людей вокруг. Я ненавижу людей, они все время цепляются ко мне, им постоянно что-то надо, они суетятся, копошатся, как муравьи над дохлой стрекозой, пытаются урвать себе кусок пожирнее. Почему они не могут просто оставить меня в покое? Мне ничего не нужно от них, а им от меня постоянно что-то надо. Я выгляжу, как фрик из какого-нибудь дешевого ужастика про вампиров, но и это мало помогает. Кое-кого отпугивает, я вижу, как от меня шарахаются, но другие кажется, еще больше липнут. Одни хотят меня «вылечить», как доктор Николс, другим, вроде этого подонка Люка, просто нравится убеждаться что в мире есть еще большее говно, чем он сам. Иногда я подумываю о том, чтобы как-то реально изуродовать себя — может, глаз выколоть, или нос отрезать — тогда, может, перестанут приставать. Уродов и инвалидов многие предпочитают стороной обходить, я думаю, потому что это им напоминает, что с ними тоже может такое случиться. Таксист, так и не докричавшись до меня, дотянулся до двери, улегшись на пассажирское сиденье, захлопнул ее и укатил. Я остался стоять на тротуаре перед домом, где я теперь походу живу. Когда мой прапрадед умер здесь три года назад, ему было сто четыре года. Умер он, как ни странно, не от старости, его нашли мертвым с целлофановым пакетом на голове. Походу, старик жил уже так долго, что ему просто надоело. Он родился до того, как изобрели пылесос. Его дом, со всем содержимым — мебелью и прочим барахлом — достался мне, поскольку, я был единственным его родственником, как и он — моим. Его жена умерла лет сорок назад, а детей у них не было. В смысле, дети были, конечно — мой прадед, к примеру, — но тоже все давным давно перемерли. Так я и стал домовладельцем в пятнадцать лет, но, конечно, до совершеннолетия мне все равно приходилось жить у этого старого индюка, мистера Филкса, как бы он ни хотел выпереть меня из своего приюта. Честно говоря, я бы и дальше у него жил — этот дом, с облупившимися стенами, заросшим бурьяном двором, покосившимися дверями и потемнемшими от времени окнами вгоняет меня в тоску и какой-то суеверный ужас — но доктор Николс сказал, что здесь ничего не поделаешь. Мне страшновато от всего этого. Мистер Филкс — конечно, редкостный мудак, не говоря уже о его приемных детках-уродах, но я ненавижу изменения: лучше привычное, знакомое говно, чем неизвестно что впереди. Я подобрал с земли сумку, в которой лежали все мои вещи и стал подниматься на крыльцо по прогнившим, шатающимся ступенькам. Не хватало еще ногу сломать здесь в первый же день. В доме было темно, мрачно и холодно. Старые маленькие окна, не мытые, похоже, с тех пор, когда здесь еще пользовались газовыми светильниками, были покрыты толстым слоем сажи, или еще какой-то гадости, и пропускали совсем мало света. В воздухе стоял затхлый тошнотворный запах сырости и плесени. Чудненькое местечко. Похоже, что труп старикана можно было отсюда не выносить — больше всего это помещение напоминало мне внутренности фамильного склепа. Обстановка тоже радовала. Мрачная дубовая мебель времен начала прошлого века. Диван с выцветшей ободранной обшивкой. Обеденный стол на толстых кривых ногах, потемневший от времени. Несколько шатких стульев. Огромное кресло, обитое старым темно-красным бархатом, с какими-то темными пятнами на сиденье. Все покрыто толстым слоем слежавшейся пыли. Огромный старинный камин с толстой чугунной решеткой и сваленной перед ним кучей дров. Я щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Доктор Николс обещал мне, что позвонит в электрическую компанию, чтобы подключить сервис, но, должно быть забыл. В кухне стоял шатающийся от старости стол, засыпанный каким-то мусором и мышиным пометом. Грязная плита, заляпанная засохшими остатками какой-то пригоревшей еды. В мойке — гора немытой посуды, покрытой зеленой вонючей плесенью, от вида и запаха которой я почувствовал такую тошноту, что, едва добежав до двери в туалет, упал на колени перед пожелтевшим вонючим унитазом, в котором плавала тушка утонувшей мыши, и меня буквально вывернуло наизнанку. Вытошнив весь свой обед, я еще долго корчился на полу от спазмов в пустом желудке, выплевывая желто-зеленую желчь, потом, наконец, поднявшись с колен и, стараясь не смотреть на плавающие в унитазе остатки полупереваренной еды, пошатываясь подошел к раковине и открыл воду, без особой надежды на то, что она здесь есть. Вода, как ни странно, была. В старых трубах что-то захрипело и забулькало, и из крана потекла тонкая струйка, рыжая от ржавчины. Выждав немного, чтобы слить застоявшуюся ржавую гадость, я припал к крану и начал жадно пить. Вода была мутной и пахла болотом, но это было лучше оставшегося во рту горького вкуса желчи.

***

На втором этаже был мрачный темный коридор со стенами, увешанными пожелтевшими черно-белыми фотографиями каких-то людей в старомодных сюртуках и женщин в белых чепчиках на головах. Одна из комнат была абсолютно пуста, если не считать встроенного шкафа. Неизвестно зачем, я открыл его, и мне прямо в лицо с громким писком вылетела летучая мышь. От неожиданности, я, отпрянув, оступился и упал на пол, а несчастное животное начало, отчаянно визжа, биться в темное маленькое окно, оставляя на нем кровавые следы. Не поднимаясь на ноги, я выполз на четвереньках в коридор и захлопнул дверь, подперев ее спиной, как будто боялся, что это гадкое создание бросится за мной в погоню. Самым жутким было то, что я, кажется, на самом деле этого боялся. Сердце колотилось в груди, и каждый удар гулко отдавался в ушах, заглушая орущего в наушниках "Рамштайна", которого я забыл выключить. Отдышавшись, я поднялся на ноги, и двинулся в глубь коридора. Заглянув в спальню, я в первую секунду задохнулся от ужаса: на кровати лежал труп. Медленно перестуая подгибающимися ногами, я заствил себя войти в комнату и, подобрав трясущимися руками прислоненную к камину кочергу, дотянулся ею издали и ткнул в лежащую на кровати кучу тряпья. Конечно же, это было просто какое-то барахло, наваленное кучей на продавленный матрац. Выругав себя за идиотизм, я дрожащей рукой стер со лба липкий пот и опустился на кровать: ноги были ватными и так дрожали, что я боялся, что вот-вот просто рухну на пол. Черт подери, во что я ввязался? Каким идиотом нужно было быть, чтобы подумать, что я могу жить в этом мрачном склепе? Я, который, пугается до судорог старого халата, брошенного на кровать? В темноте, полной теней и звуков. Фрик, которого бросает в холодный пот от одной мысли о том, что придется заговорить с клерком в электрической компании, чтобы хотя бы свет подключить. Я буду спать в этой скрипучей кровати с почерневшей дубовой доской в изголовье, на которой последним лежал труп высохшего старика, задушившего себя целлофановым мешком, обглоданный крысами, которые наверняка все еще живут здесь. Они будут приходить по ночам, тыкаться в меня спящего своими холодными носами, выжидая момента, когда я усну, чтобы отгрызть мне палец. Я, которого тошнит даже от случайных прикосновений. Боже мой, куда я попал! Заберите меня отсюда. В стационар, в психушку, в приют для умалишенных, к черту в преисподнюю — все равно куда, я не хочу больше здесь быть. Я не могу! Кажется, я кричал все это вслух, плача, задыхаясь и кашляя от спазмов в горле, но некому было услышать меня, кроме крыс и летучих мышей, с которыми мне отныне предстояло делить этот мерзкий склеп, в котором я похоронил себя. Я упал на кровать, уткнувшись лицом в грязный в желтых пятнах матрац, пахнущий плесенью и гниением, и разрыдался.