Холст

Не знаю, сколько времени я рыдал на этом вонючем матраце. Я всегда теряю счет времени в таких случаях. Когда я успокоился, за окном, кажется уже были сумерки, хотя через грязное стекло трудно сказать наверняка. Мне стало немного легче. У меня всегда так: бывает, кажется, что вся жизнь рухнула, хочется вены резать, я начинаю реветь от страха, и от жалости к себе… а потом вдруг становится лучше. Поэтому, наверное, я такая плакса. Чуть что — в слезы. Стыдно, конечно, для парня, но я забил: во-первых, у меня поважнее проблемы есть, а во-вторых, все равно же ничего сделать не могу. Раньше я парился из-за этого сильно, но только хуже выходило: от стыда за то, что я реву, начинал еще сильнее рыдать. Доктор Николс говорит, это у меня от того, что я не умею по-другому выражать свои эмоции. Как-то же им надо выражаться — вот, они и нашли такой выход. Удивительно, как люди считают важным найти всему объяснение. Сидит такой профессор с дипломом и, так уморительно напыжившись,  растолковывает мне от чего у меня «это», и почему я делаю «то».  Как будто, кому-то легче станет от того, что он расскажет мне про причины того, что я фрик. Одним словом, стало немного легче, и вот еще почему. Дело в том, что я вспомнил о таблетках. Доктор Николс дал мне целую банку таблеток, они хорошо помогают мне от панических атак и вообще успокаивают. Я должен пить по одной в день. Сегодня я принял одну после обеда, но, когда я блевал в ванной, она, должно быть, вылетела наружу, вместе с остальной едой. Вот почему мне было так хреново! Нужно просто выпить еще одну таблетку, и тогда я больше не буду бояться свернутых на кровати старых халатов. Была только одна проблема: таблетки лежали в моей сумке, а сумку я бросил в той комнате, где меня напугала летучая мышь. Я уронил ее на пол, когда она вылетела на меня из шкафа, а потом, удирая оттуда на четвереньках, так и оставил ее лежать на полу. В кладовке на противоположной стороне коридора я нашел какую-то огромную швабру и, вооружившись ею, подошел к двери злополучной комнаты. Я надел на голову капюшон, чтобы защитить волосы — я слышал раньше, что летучие мыши вцепляются людям в волосы, — на всякий случай зажмурил глаза и, задержав дыхание, чтобы не так тряслись руки, толкнул дверь комнаты кончиком швабры. Ничего не произошло. Я медленно открыл дверь, морщась от мерзкого скрипа в петлях и осторожно, готовый отскочить назад в любую секунду заглянул в комнату, Она была пуста, насколько я мог судить в сгущающейся темноте. По крайней мере, никто не носился по ней с диким писком, и не норовил вцепиться мне в волосы и раздирать мне кожу своими гадкими когтями. Я вошел внутрь. Моя сумка одиноко лежала на полу в самом центре. И все. Никаких следов мерзкой летающей твари. Может быть, она разбила окно, и вылетела в него? Нет, все стекла, вроде, целы. Я почувствовал, как где-то внутри снова поднимается волна паники, и сказал вслух дрожащим скрипучим голосом: — Что за чертовщина?! Я ненавижу свой голос. Терпеть не могу его звук, его тембр, интонацию, с которой я выговариваю слова, противную дрожь, выдающую мое волнение или страх - все это ненавижу. Но доктор Николс говорит, что я должен разговаривать вслух, по крайней мере, с самим собой. Это хорошее упражнение, и должно помогать мне успокоиться, если я чувствую приближение панической атаки. — Что за чертовщина, — услышал я свой отвратительный, дрожащий от страха голос и, поморщившись от омерзения, ответил самому себе: — Наверное, это был дьявол… — Не говори ерунды! — проскрипело в ответ. — Должно быть нормальное объяснение. Как-то же она сюда прилетела. И то правда: когда я нашел тварь в шкафу, дверцы были закрыты. Как она туда попала? На каминной полке у дальней стены стоял канделябр с толстой длинной свечой. Подойдя ближе, я увидел здесь же коробок со спичками. Спасибо дедуле, позаботился… Я зажег свечу и, подойдя к шкафу, осторожно сунул голову внутрь. В нос сразу ударил резкий запах нафталина. Шкаф был забит каким-то пыльным барахлом. Я сунул свечу внутрь и посмотрел наверх. Так и есть: дыра в потолке. Должно быть, она ведет на чердак. Мышь забралась оттуда, а потом, когда ей надоело долбиться головой в стекло, тем же путем убралась восвояси. Элементарно, Ватсон! Я снова взял швабру, которую оставил раньше прислоненной к стене, когда зажигал свечку, и пошел в коридор. Здесь где-то должен быть вход на чердак. Мое воображение очень живо рисовало мне, как целая стая летучих мышей набрасывается на меня там, как эти гадкие твари, вцепляются в меня, и начинают рвать и царапать своими когтями мою тонкую кожу. Я тщетно пытаюсь прикрыть руками хотя бы глаза, падаю на пол, кровь заливает лицо, я кричу от боли, но крика не слышно — он тонет в отчаянном противном визге тварей… Я остановился и несколько раз глубоко вдохнул. Я так задыхался, как будто только что пробежал пятикилометровку. — Спокойно, Данте, — снова услышал я свой скрипучий голос. — У тебя есть твоя швабра. И с чего ты вообще взял, что они станут на тебя нападать? Они тебя боятся не меньше, чем ты их. Ты просто залезешь на чердак, откроешь окно, и выгонишь их на улицу. Никто не станет царапать твои глаза. Успокойся! — Заткнись, фрик! — буркнул я самому себе. Ненавижу эти поучения. В дальнем конце коридора я увидел раскрытый люк в потолке, из которого шла вниз к полу складная металлическая лестница. Я готов был поклясться, что раньше ее здесь не было. Но такого, конечно, не могло быть. Наверное, я просто не заметил. Неуклюже, зажав швабру под мышкой и держа свечу в другой руке, я медленно вскарабкался по лестнице и осторожно просунул голову в люк. Чердак выглядел как… чердак. Кучи какого-то старого деревянного хлама. Ржавый велосипед. Ободранные старые лыжи, деревянные с тупыми носами. Одно приятно: здесь не было никаких летучих мышей, по крайней мере, на первый взгляд. Осмелев, я забрался внутрь и огляделся по сторонам, крепко сжав швабру руками, и пытаясь убедить себя, что готов ко всяким неожиданностям. Как ни странно, здесь было менее страшно, чем внизу, в коридоре, возможно потому, что полная луна светила в открытое окно, так что здесь было относительно светло. Я еще раз огляделся вокруг в поисках крылатых тварей, но нигде не увидел ни одной. Должно быть, эти ночные создания улетают вечерами через окно поохотиться, а утром возвращаются обратно и спят на чердаке. Подбежав к окну, я забрался на какую-то кучу хлама под ним и захлопнул створки. Когда они вернутся домой, их будет ждать сюрприз. Стекло окна не было таким закопченным, как внизу, и лунный свет даже через него пробивался довольно сносно. Я затушил свечу и присел на какую-то поломанную тумбу. Мне не хотелось уходить отсюда. После всего происшедшего, чердак казался мне самым уютным местом в этом гребаном склепе, пропахшем плесенью и пропитанным могильным холодом. Здесь было теплее, чем в остальном доме, мой нос не раздражали постоянные отвратительные запахи гниения и плесени, и еще здесь не было тяжелых дубовых дверей, за которыми скрывались мрачные темные комнаты, с летучими кровососами в шкафах и трупами на кроватях. Мне определенно нравилось здесь. Мой взгляд упал на большое белое покрывало, скрывающее под собой какую-то прямоугольную штуковину внушительных размеров. Это сооружение странно было видеть здесь: во-первых, оно выглядело чересчур высоким и изящным среди куч разломанного хлама кругом, а во-вторых, простыня казалась слишком белой, для этого места, полного грязи, пыли и мышиного помета, она была просто невероятно чиста в сравнении с окружающей ее помойкой. Я поднялся с места и, подойдя ближе заглянул за эту штуку, чтобы рассмотреть ее с задней стороны. Похоже на какой-то этюдник или мольберт. Заинтригованный, я потянул простыню и сдернул ее на пол.

***

На картине был нарисован какой-то солидный господин в цилиндре и расстегнутом темном сюртуке, под которым можно было разглядеть черную жилетку с золотыми пуговицами и белоснежную рубашку с высоким стоячим воротником и коротким элегантным жабо на груди. В нагрудном кармане блестела золотом цепочка от часов. Этот джентльмен стоял в надменной позе вполоборота ко мне, выставив правую ногу, обутую в элегантную туфлю под кружевным манжетом штанины, немного вперед и высоко подняв свой острый подбородок. Под мышкой он держал, прижимая локтем к телу, тонкую трость с массивной бронзовой рукояткой в виде львиной головы. Почему-то я не мог отвести взгляда от его лица. Тонкие черты, выдающиеся скулы, обтянутые бледной кожей в сети тонких морщинок, высокий лоб, прямой длинный нос, сильно выступающий вперед. Чем-то неуловимым, этот человек был похож на… меня. Такая же форма головы, тот же нос, скулы. Но это было неправдой, иллюзией, обманом. Он был много старше меня, но дело даже не в этом: я  всего лишь жалкий уродливый фрик, а человек на картине был настоящим красавцем, из тех, что завораживают с первого же взгляда, и не дают отвести глаза, заставляя смотреть на них снова и снова, наслаждаясь правильностью форм, точностью пропорций, выверенностью черт. Но самым странным в этой картине были глаза господина. Они были черными, такими же, как мои, но снова чем-то отличались. Как два маленьких магнита, они притягивали мой взгляд, заставляли фокусировать его на них, словно были какими-то бездонными порталами, приглашающими заглянуть внутрь. Бывают картины, на которых глаза портрета следят за вами, под каким бы углом вы не смотрели, здесь же было наоборот: глаза джентльмена на картине оставались неподвижными, но, куда бы я не отошел, я никак не мог перестать смотреть на них. Они будто затягивали меня внутрь, захватив часть моего сознания, и отказывались отпустить. Мне вдруг стало страшно. Вдруг я никогда не смогу перестать смотреть в эти глаза? Просто останусь стоять здесь перед этой картиной, не в силах разорвать эту зрительную связь, в которую она меня захватила? Сколько времени я уже стою здесь??? Какой сегодня день? Меня внезапно пронизал леденящий холод, все тело покрылось колючими острыми пупырышками, желудок сжался и заныл от схватившей его судороги, и сердце, кажется, перестало биться. Почему я не слышу своего сердца??? В ужасе, я попятился назад, пытаясь отвести взгляд от картины, но меня будто парализовало: глаза были прикованы к двум черным безднам на картине, в которых, мне казалось, я видел уже полыхание адского пламени, я пытался повернуть в сторону голову, но шея отказывалась подчиняться. — Бежать! Бежать отсюда! Беги! — внезапно услышал я свой собственный голос, готовый сорваться на панический визг, и, так и не сумев отвернуться, побежал задом, не сводя глаз с картины, каким-то чудом нащупал ногами открытый люк, кубарем скатился по лестнице, вскочил на ноги и, не помня себя, бросился бежать по коридору, не разбирая дороги.