Холст

Инстинктивно стараясь оказаться, как можно дальше от страшного места, я бежал по коридору в полной темноте до тех пор пока не уперся в стену. Не раздумывая, я повернулся направо и вломился в первую попавшуюся дверь, с грохотом захлопнув ее за собой. Тут только я остановился и попытался отдышаться, согнувшись пополам и изо всех сил прижав руку к груди, чтобы унять колотящееся там о ребра сердце. Я пытался успокоиться, делая глубокие длинные вдохи и выдохи, как меня учил доктор Николс. Это немного помогало: постепенно, чувство реальности начало возвращаться ко мне. По темным очертаниям предметов вокруг, я понял, что нахожусь в спальне, той самой, где давеча испугался халата. Вон он, по-прежнему лежит на кровати, действительно, чертовски похожий на силуэт мертвого тела. Это все еще выглядит жутковато, но в сравнении с тем, что я только что испытал, кажется почти родным. Вспомнив мельком доктора Николса с его дыхательными упражнениями, я сообразил, что таблетку-то я так и не выпил. Но заставить меня выйти сейчас из этой более-менее привычной комнаты обратно в темноту коридора, не смог бы, наверное, даже пожар. Откуда мне знать, может быть это, то что схватило мое сознание своими мягкими лапами и едва не утянуло в свое логово, может быть оно преследует меня, и снова нападет на меня, едва я выйду из комнаты? Похоже, я почему-то не сомневался, что «это» — вполне одушевленное существо, по крайней мере, думал о нем именно так. Нет уж. Лучше пересидеть здесь до утра. Днем всякая чертовщина обычно слабеет, таковы законы жанра. Таблетки могут подождать до завтра, жизнь дороже. Вообще, может показаться странным, что такой фрик, как я, ненавидящий и себя, и свою жизнь, так за нее цепляется. Это действительно так. Я несколько раз резал себе вены, но в последний момент мне становилось так страшно, что я, уже теряя силы, выползал из ванны и перетягивал себе руки полотенцами, чтобы остановить кровь. После нескольких таких попыток, я уже усвоил, чем они кончаются, и в дальнейшем стал резать не глубоко, только верхние слои кожи: боль и вид струящейся по рукам крови странным образом успокаивали и умиротворяли меня, но при этом не было опасности для жизни. Все мои запястья изрезаны шрамами от этих попыток. Я не боюсь смерти, но мне страшно от того, что может произойти после. Должно быть, у меня слишком живое воображение. Кстати, о пожаре, здесь, надеюсь, тоже найдутся спички… У меня сложилось такое впечатление, что электричества в этом доме не было намного дольше, чем прошло времени со смерти его хозяина. Больно уж окна темные. И потолки. Потолки тоже покрыты копотью. Я двинулся в обход по периметру комнаты, ощупывая стены в поисках камина. Так и есть: несколько свечей на каминной полке, и коробка спичек. Я зажег свечи, расставив их по краям каминной полки, и растопил камин. Через некоторое время пламя заплясало в нем, заливая комнату теплым желтым светом и придавая ей почти жилой вид. Это меня успокоило больше, чем дыхательные упражнения доктора Николса. Позволив себе расслабиться, только теперь я понял, насколько напряжен я был до сих пор. На меня внезапно навалилась сумасшедшая усталость и апатия. Последнее более-менее осмысленное действие, которое я совершил, было придвинуть к двери тяжелый комод стоявший у стены. Не знаю, для чего я это сделал: вряд ли комод создаст существенное препятствие для потусторонних сил, но почему-то, мне так было спокойнее. После этого, я добрался до кровати и, скинув на пол похожий на мертвое тело халат, невольно содрогнувшись от прикосновения к нему, улегся прямо на голый матрац (мне было уже наплевать на запахи и прочую мерзость) и, кажется, заснул.

***

Проснулся я, кажется, от какого-то звука, и меня моментально накрыло новой волной леденящего ужаса: в комнате кто-то был. Я слышал, как скрипнула половица в изголовье кровати, хотел повернуться на звук, но тело не слушалось меня: я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. В панике, я хотел было закричать, но и голоса тоже не было. — Спокойно, — попытался я обратиться к самому себе мысленно, поскольку голос не работал. — Это просто сонный паралич. Ты знаешь, что это не опасно. — Здесь кто-то есть! — проорал я в мыслях, в полной панике. — В комнате кто-то есть! — Не валяй дурака, — отвечала моя вторая половина. — Ты один в доме. Дверь подперта комодом. Кто здесь может быть? — Но я слышу шаги! — Ты просто идиот. Этому дому, наверное, двести лет. Дерево рассохлось и трещит. Тепло от камина распирает половицы, они скрипят, расширяясь. Я почувствовал, что паника немного улеглась. Доктор Николс прав, такие диалоги с самим собой в самом деле здорово помогают. Глубоко вздохнув, я закрыл глаза, задержал дыхание, снова открыл, медленно выдыхая. И увидел его прямо перед собой. Господин с картины стоял возле самой моей кровати, глядя мне в лицо своими бездонными глазами, которые тут же, как и в первый раз, прочно захватили власть надо мной и не позволяли отвести взгляда. Я задохнулся от беззвучного вопля ужаса — голоса по-прежнему не было, мое тело затряслось как в судорогах от беспорядочных сокращений диафрагмы, пока я, задыхаясь, безуспешно раскрывал рот, пытаясь вдохнуть. Нагнувшись надо мной, господин приблизил ко мне свое бесстрастное надменное лицо, как будто хотел рассмотреть меня. Мое лицо обдало холодом от его дыхания.  Он поднял руку и, стянув с нее белоснежную перчатку, провел ладонью по моей щеке. Его рука была твердой и холодной как лед. Меня словно током ударило от этого прикосновения. Я инстинктивно попытался отстраниться, но тело все еще не слушалось меня. Он задержал руку на моей щеке, провел под глазами подушечками пальцев, ощупал скулы и нос, как будто он был слепым и пытался понять, как выглядит мое лицо. Все это время глаза его оставались неподвижными, продолжая затягивать меня в свои глубины. Я лежал неподвижно, обливаясь холодным потом, чувствуя, как моя личность медленно вытекает из меня переливаясь по этому невидимому каналу, связавшему наши глаза, и теряясь в темных глубинах. Тело мое становилось все холоднее и тяжелее по мере этого утекания, и в какой-то момент я понял, что это сама жизнь, должно быть, выходит из меня, вытягиваемая его взглядом. Я был охвачен ужасом, но не мог ни шевельнуться, ни закричать. Мне было знакомо это ощущение угасающего сознания по моим прежним попыткам самоубийства. Это был, как раз, тот момент, когда мой умирающий мозг, внезапно охваченный неописуемым ужасом перед грядущей смертью, заставлял меня перевязывать руки, чтобы остановить утекающую через них жизнь. С каждой каплей вытекающей из меня крови я становился слабее, если промедлить, может быть, всего секунду — и во мне не осталось бы достаточно сил, чтобы затянуть полотенце. Но до сих пор, я всегда успевал. До сих пор… Сейчас же, я был парализован, и лишен всякой возможности остановить то, что — теперь я это понимал — было медленным процессом умирания. Мое сознание медленно затухало, уходя из этого мира в темные глубины небытия. Последние искры жизни метались в умирающем мозгу, охваченном паникой и истерически беззвучно орущем от ужаса. Я не хотел умирать! Черт возьми! Я ненавижу жизнь, но я не хочу умирать! Я боюсь! Собрав последние остатки угасающего сознания, я мысленно взмолился, обращаясь к этому господину, умоляя его не убивать меня. Внезапно он, будто услышав мои мысли, выпрямился, и я увидел, как по его лицу пробежало некое подобие снисходительной улыбки. Напряжение и холод, сковывавшие мое тело не то, чтобы совсем исчезли, но немного отступили, как будто рука, которая душит вас, схватив за горло, чуть ослабила хватку, позволяя сделать слабый вдох. В его руке откуда-то появился короткий кривой нож с острым кончиком, какими чистят рыбу. Схватившись своими холодными пальцами за мою руку, он быстро трижды чиркнул ножом по запястью, рассекая кожу тремя аккуратными параллельными надрезами.  Резкая боль заставила меня застонать и напрячься всем телом, выгнув дугой спину. Мышцы снова слушались меня, я больше не был парализован. Но ощущение боли в руке овладело мной и я лежал неподвижно, будто придавленный им. Господин с картины, опять коротко усмехнулся, чиркнул своим ножом по моим груди и животу, разрезав водолазку и оставив под ней длинную тонкую черту на белой коже, из которой выступили маленькие капельки крови. Не останавливаясь, одним движением он провел ножом ниже, вспоров джинсы и трусы под ними, потом дернул за них свободной рукой. Они разорвались с тихим треском, обнажив мой возбужденный пульсирующий член, который, освобожденный от одежды, выпрыгнул вверх, как взведенная пружина. Господин коснулся моего члена кончиком ножа, и я задрожал от страха, необъяснимо смешанного с небывалым возбуждением. Он медленно без нажима провел ножом сверху вниз и обратно несколько раз, приводя меня буквально в исступление, и, когда я уже чувствовал приближение оргазма, внезапно остановился. На лице его снова возникла легкая, одними кончиками губ, улыбка. Постояв еще несколько секунд, глядя мне в лицо, он неторопливо отвернулся и медленно пошел прочь, и пропал в темноте у дальней стены комнаты, куда не доставал свет от камина и свечей. Я почувствовал, что снова могу дышать и контролировать свое тело. Мое сознание, как будто чудом удерживавшееся в этой реальности на последней, до предела растянутой резиновой нити, готовой лопнуть в любую секунду, в один момент вернулось обратно, как будто кто-то на другом конце отпустил его, позволяя резинке сократиться. Мощный поток образов, чувств и эмоций, высосанных из меня черными  глазами незнакомца, и теперь возвращающихся обратно, нахлынул на меня с такой силой, будто я заново прожил всю свою жизнь в одну секунду, вновь заполняя мое опустошенное «я».