Холст

Когда я снова начал осознавать реальность, я обнаружил себя сидящим на кровати, голышом, если не считать обрывков изрезанной ножом водолзаки, слизывающим языком кровь с порезов на запястье. Рана на груди тоже кровоточила, хотя и не так сильно. Я изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить, что со мной произошло. Звучало это, конечно, бредово: портрет, который я нашел вечером на чердаке, ожил и явился ко мне в спальню, чтобы напугать меня чуть ли не до смерти, и изрезать меня ножом, что меня возбудило сексуально, причем, настолько, что я, кажется, потерял сознание. Вот бы рассказать эту историю доктору Николсу, интересно, что он скажет. Я все еще находился в какой-то прострации после происшедшего и с трудом соображал. Я даже не пытался найти какое-то рациональное объяснение тому, что случилось со мной. Какое здесь, к черту, рациональное объяснение? Я один в пустом доме. Дверь приперта комодом. И оживший портрет, черт подери! Идите вы в жопу с вашими рациональными объяснениями. Для меня было очевидно, что сегодня ночью я встретился с Вечностью. Я никогда не верил в бога и все эти россказни про привидения и полтергейсты только забавляли меня, так что я прекрасно понимаю ваш скептицизм. Но вы никогда не ощущали прикосновения ледяной ладони к вашей щеке, не чувствовали холодного, неживого дыхания на вашем лице. Вы не знакомы с чувством безысходности, которое наступает за секунду до смерти, когда последние капли жизни вытекают из вас, и вы бессильны остановить их, и можете лишь в отчаянии отсчитывать оставшиеся вам мгновения. Вы не лежали беспомощным, не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодеют с каждой секундой ваши умирающие внутренности. Вы ничего не знаете о Вечности, потому что вы не смотрели в Ее глаза. Я вспомнил эти глаза, эти две воронки, через которые утекало в бездну мое сознание, и внезапно, почувствовал непреодолимое желание заглянуть в них снова. Черт подери, что со мной? Только что, парализованный ужасом, я плакал и умолял незнакомца отпустить меня, позволить отвести взгляд, хоть на секунду, и вот уже я снова хочу этого? Неужели, его притяжение действует и на расстоянии, и я теперь прикован к нему на всю жизнь? — На всю жизнь! — услышал я внезапно тихий, но очень внятный и четкий голос и в панике оглянулся: он снова здесь??? Но комната была пуста. — Прикован! — добавил голос. Я не сомневался, что это говорит господин с картины. Его голос, как и внешность, странным образом напоминал мой собственный, но при этом разительно отличался. Мой скрипучий пронзительный высокий тенор был словно плохой уродливой карикатурой на его глубокий и мягкий колоритный баритон. На первый взгляд, между ними не было совсем ничего общего, и в то же время, я не мог отделаться от мысли о том, как наши голоса похожи. Я, кажется, тихо заскулил от страха и накрыл голову подушкой, но голос был слышен так же хорошо, как и раньше: — Иди ко мне! — приказал он, и я в ужасе вскочил с кровати и трясущимися руками вытащил из валявшихся на полу разорванных джинсов телефон с наушниками, засунул их себе в уши и врубил полную громкость. Раммштайн ударил металлом так, что ушам стало больно, но голос звучал так же отчетливо, как и раньше: — Я жду. Я обхватил голову руками, вдавливая грохочущие наушники в уши и, закричал истерически, не слыша собственного голоса за грохом Рамштайна: — Отпусти меня! Оставь меня в покое! Я пропал! Мне нет от него спасения! Крупные горячие слезы катились по моим щекам, плечи тряслись от рыданий, душивших меня, не давая сделать вдох. — Пропал! Нет спасения! — подтвердил голос. И добавил: — Я жду. Я почувствовал тяжесть в груди и спазм сжимающий горло, как будто кто-то снова начал душить меня холодной безжалостной рукой. Волна паники накрыла меня с головой. Он задушит меня прямо сейчас, а через неделю или две, когда я пропущу пару встреч с доктором Николсом, и меня, наконец,  станут искать, они найдут здесь мой труп, в луже засохшей крови, и, конечно, решат, что я вскрыл себе вены. Это будет шестая из моих попыток… не считая «легких», о которых, кроме меня, никому не известно, так что вряд ли кого-то удивит, что у меня, наконец, получилось. Я вспомнил о своем прапрадеде, представил себе его, лежащим на этой самой кровати с пакетом на голове… и молящим о пощаде. Похоже на то, что я поторопился с выводом, что ему просто надоело жить. Но я не хочу умирать! Я боюсь! Пожалуйста, пощади меня! Я иду! Я буду послушным! Невидимая рука, сжимающая горло, немного ослабила давление, но тяжесть в груди по-прежнему не давала сделать полноценный вдох. Не переставая рыдать, я поднялся с кровати, и, отшвырнув в сторону бесполезные наушники, подошел к двери, оттащив комод, раскрыл ее и обреченно побрел по коридору в сторону люка на чердак. Меня выворачивало от отвращения от звука своего собственного истеричного воя, разносящегося гулким эхом в пустом длинном коридоре, но и остановиться я никак не мог.

***

Подойдя к лестнице на чердак, я понял, что просто не смогу забраться по ней в таком состоянии: руки и ноги мои так тряслись, что я не мог даже удержаться на нижней ступеньке, не говоря уже о том, чтобы подняться выше. Я попытался кое-как взять себя руки при помощи дыхательных упражнений. Это помогало, но не очень хорошо: мешала паническая мысль о том, что господин может рассердиться из-за того, что я так долго к нему иду, и снова начать меня душить или придумает что-то еще похуже. Глубоко вдохнув и выдохнув несколько раз подряд, я как-то справился со своей истерикой и, хотя, меня все еще всего трясло изнутри, стал медленно подниматься по лестнице. На чердаке было почти совсем темно: луна, переместившись в небе, больше не светила в окно. Я нашел на полу свечу, которую бросил здесь в прошлый раз, зажег ее (оказывается, я тогда выронил и спички, теперь это оказалось кстати) и осмотрел помещение. Те же грязные кучи обломков мебели и всякого бытового хлама. В глубине стоит картина, накрытая простыней. Это странно: я ведь сбросил простыню на пол, когда открывал портрет, а потом, в панике удирая отсюда, я уж точно не побеспокоился о том, чтобы аккуратно повесить ее на место. Кто же поднял простыню? Странно, я ведь знал ответ на этот вопрос, но тем не менее он звучал так жутко в моей голове, что снова привел меня в ужас: я снова начал дрожать и с ног до головы покрылся потом. Конечно, я должен был быть к этому готов, но, получив очередное подтверждение тому, что я в этом доме не один, я снова впал в панику. Видимо, до этого момента, я еще надеялся, что все происходящее — какая-то галлюцинация. Глупо конечно: сонный паралич или странные голоса в моей голове, так еще можно было объяснить, но из порезов на руке и груди до сих пор сочится кровь. И что, скажите на милость, случилось с моей одеждой? Я медленно и боязливо оглянулся вокруг, но в помещении никого не было. — Господин! — позвал я робко. — Я пришел. Мой голос, хриплый от рыданий, звучал особенно противно, меня передернуло от отвращения.  И от страха: это было так необычно для меня — первым обратиться к кому-то, хотя у меня ничего не спросили, — что сам звук моего голоса показался мне каким-то другим, незнакомым. Как будто, какое-то неведомое существо захватило власть над моими голосовыми связками и управляет ими помимо моего желания: я сам никогда не заговорил бы первым. И кроме того, эта реплика, обращенная к пустоте была еще одним жутким осознанием того, что я на самом деле, наяву, разговариваю с какой-то потусторонней силой, то есть признаю ее присутствие здесь. Не дождавшись ответа, я решил подойти к картине и заглянуть под покрывало. Одна мысль о том, что я там увижу приводила меня в животный ужас, но ничего другого мне не оставалось: не могу же я просто уйти: это рассердит господина, и тогда… Он, ведь, уже пощадил меня дважды, вряд ли он просто хочет меня убить — иначе, он давно уже сделал бы это — может быть, если я стану повиноваться ему, и у меня получится его не рассердить, он и дальше оставит меня в живых. Глупый — тогда я еще не понимал, что бывают вещи похуже, чем смерть. На подгибающихся ногах я подошел к картине на расстояние вытянутой руки, отвернул в сторону голову, зажмурился и с замирающим сердцем сдернул простыню. Ничего не произошло, и я понял, что мне придется смотреть на портрет, ничего не поделаешь. Я открыл один глаз и медленно-медленно, по одному дюйму за раз, я повернул голову так, чтобы переферийным зрением увидеть картину. То, что попало в поле моего зрения заставило меня громко вскрикнуть, я попятился, и, споткнувшись о какой-то обломок, полетел на пол. Свеча выпала из моей руки и погасла. — Спокойно, спокойно! — сказал я вслух дрожащим жалобным голосом. — Может быть, тебе просто показалось. Ты же только краем глаза увидел… Я пошарил рукой по полу, нашел свечу и снова зажег ее, предварительно зажмурив глаза. Потом, глубоко вдохнув и задержав дыхание, чтобы набраться храбрости, если во мне еще оставалось что-то подобное, медленно открыл их и посмотрел на холст.

***

Портрета на картине больше не было. Вместо него, там было изображение какого-то худенького мальчика, лежащего грудью на чем-то вроде высокого стола или, может быть, низкого шкафа, держась вытянутыми вперед руками за край. Его тело было перегнуто через противоположный край, а ноги спущены вниз, так что его бледные голые ягодицы находились на самом сгибе. На его лице, повернутом ко мне было выражение отчаяния, боли и смертельного ужаса. Искривленный гримасой рот был широко раскрыт в отчаянном, нечеловеческом вопле. Лицо было все в черно-синих разводах туши с ресниц, которые оставили льющиеся из его глаз слезы, что делало его похожим на клоуна Пьеро из детских книжек. Широко раскрытые глаза, полные слез, с черными блестящими зрачками, смотрели на меня с мольбой и нечеловеческим страданием. Над этим несчастным стояла фигура господина, все так же безупречно одетого. Он расстегнул свой сюртук, чтобы он не сковывал движений, и фалды раскрылись и отлетели далеко в стороны, когда он замахнулся своей тростью. С тем же спокойным и надменным выражением лица, что и на портрете, он изо всех сил, широко размахиваясь, хлестал тростью по ягодицам несчастного мальчишки. Каждый удар рассекал кожу до крови, красные струи стекали по бедрам парня, который заходился в отчаянном крике от невыносимой боли. Все это было нарисовано настолько подробно и реалистично, как будто картина была живой. Звуки ударов трости о кожу и отчаянные крики несчастного врезались мне в уши. Но самым ужасным было то, что, хотя лицо парня, искаженное жуткой гримасой и залитое тушью, было нелегко рассмотреть, у меня не было ни малейшего сомнения в том, что на этой картине изображен я. Потому что это мои отчаянные крики, переходящие в хриплый нечеловеческий визг, раздавались после каждого удара трости, пронизывающего мое тонкое тело нестерпимой болью от головы до пяток. Это мои ноги, залитые кровью из рассеченной кожи, судорожно напрягались и вытягивались от ударов… заставляя мой твердый возбужденный член, прижатый к столешнице моим животом, елозить по ней взад и вперед, усиливая возбуждение. Внезапно удары, сыпавшиеся на меня сзади, прекратились. Я уронил голову на стол и, продолжая судорожно всхлипывать, пытался отдышаться. Фигура господина появилась откуда-то позади мольберта. Подойдя к картине, он посмотрел на нее оценивающе, потом взмахнул кистью, которую держал в руке. Изображение на картине стало меняться под его широкими «мазками». Я вздрогнул от прикосновения ледяной ладони к саднящей воспаленной коже ягодиц. Холод на секунду принес облегчение боли, я чуть-чуть расслабился и в ту же секунду, почувствовал, как что-то твердое раздвигает ягодицы и проникает в щель между ними. — Нет! — завопил я отвратительным хриплым фальцетом. — Пожалуйста, нет! Но мне никто не ответил. На картине господин, с тем же бесстрастным выражением лица вставлял свою трость в задницу мальчика. Я затрясся от рыданий, чувствуя, как от этой дрожи кончик трости ходит вокруг моего плотно сжатого ануса. Трость надавила сильнее, и я, вопя от ужаса и боли, до предела широко расставил ноги и схватился руками за ягодицы, пытаясь развести их в стороны как можно сильнее, чтобы облегчить боль. Это помогло слабо: гладкая металлическая трость с острым наконечником вонзилась в меня, безжалостно разрывая кожу и мышцы. Кровь ручьями хлынула по бедрам, образовывая целую лужу на полу. Я бился на столе, заходясь нечеловеческим криком. Господин, протолкнул трость в меня так далеко, что я, казалось, чувствовал желудком ее острый кончик. Он начал двигать ею вперед и назад, и каждое движение отдавалось резкой болью, словно разрывая мои внутренности. Я совсем обессилел и охрип от постоянного крика, и только ритмично слабо взвизгивал в такт его движениям. Гладкое холодное тело трости распирало меня изнутри, добавляя к резкой раздирающей боли разорванного ануса еще и тупую, ноющую, подавляющую сознание внутреннюю боль. При своих движениях вперед и назад она давила на простату, и небывалое, ни с чем не сравнимое наслаждение волнами прокатывалось по моему телу.  Я больше не мог кричать, в глазах потемнело, я больше не чувствовал ничего, кроме боли и возбуждения. Мой напряженный, твердый как камень пенис, прижатый животом к краю стола, раздулся и, пульсируя, начал стрелять толстыми горячими струями спермы, заливая мои живот и грудь. Я выгнулся всем телом, от сладкой судороги пароксизма, прокатившейся по нему, издал последний громкий стон, и потерял ссознание.