Холст

Я проснулся лежа на кровати в давешней спальне, залитой слабым солнечным светом, пробивавшимся через темное окно. Тот же скомканный халат на полу. Гора моей изрезанной одежды. Прогоревший камин с горой золы. Старый продавленный матрац, и я на нем, совершенно голый. Жопа невыносимо болела тупой саднящей болью. Не только кожа снаружи, но и внутри, как будто, меня насадили на вертел. Я осторожно дотронулся рукой до воспаленной кожи, иссеченной толстыми выпуклыми рубцами, и чуть не вскрикнул от резкой боли, которую доставило мне это прикосновение. Кожа, казалось, была покрыта ожогами, как будто я вчера сидел на каминной решетке. Кое-как сев на кровати, я обнаружил, что  матрац залит засохшей кровью. Ноги и руки тоже были все в крови. Ничего себе, ночка. Черт подери, мне нужно в душ! Интересно, работает ли здесь душ? Пораженный внезапной мыслью, я бросился к телефону, который валялся на полу возле кровати. Сколько времени? Черт возьми, неужели я проспал школу? Если я опоздаю на занятия, у доктора Николса опять будут проблемы, а когда у доктора Николса проблемы из-за меня, всякий раз начинаются эти нескончаемые разговоры… «Данте, ты понимаешь, что ты должен…», «Данте ты не можешь…», «Данте, если ты не будешь…». Я всегда кому-то «должен», всегда ничего «не могу». Ну почему, они не могут просто оставить меня в покое? Бросив взгляд на телефон, я бросился к своей одежде: мне нужно бежать, прямо сейчас, я еще могу успеть! Одежда, изрезанная ножом, была просто кучей тряпок. Что же делать? Не могу же я явиться в школу голышом! Я вскочил на ноги и побежал к шкафу: должна же в этом доме быть какая-то одежда. «Побежал», впрочем — это сильно сказано, правильнее было бы сказать «поковылял»: моя бедная задница взрывалась болью при каждом шаге, я очень медленно переставлял ноги, стараясь расставлять их как можно шире, чтобы половинки, хотя бы, не терлись друг о друга. Доковыляв таким образом до шкафа, я обнаружил в нем какую-то старомодную брючную пару штаны и пиджак, или, скорее, френч, достававший мне почти до колен. Одно хорошо: все это было черным. Я не ношу другие цвета, напоминаю в них самому себе какого-то потрепанного петуха. Рубашки я не нашел, но, застежки френча со стоячим воротником доходили до самого горла, так что, если застегнуться полностью, не будет видно, что он надет на голое тело. Пиджак был мне велик и болтался на плечах, как на вешалке. Штаны тоже были больше, чем нужно, по крайней мере на два размера, и мне приходилось поддерживать их руками, засунутыми в карманы, чтобы они не спадали, отчего пиджак задирался и оттопыривался на спине, как будто у меня был горб. Но это было даже лучше: по крайней мере, штаны не терлись о воспаленную кожу сзади. Выглядел я в этом костюме так, будто на какого-то заморыша-горбуна надели мешок с прорезями для рук и ног, но выбора у меня не было. В ванной я наскоро умылся, смыв с лица темные разводы туши от моих ночных рыданий, и наскоро подвел глаза тушью. Я ненавижу свой натуральный цвет — какая-то грязная солома. С трудом, поочередно ступая обеими ногами на каждую ступеньку, я спустился на первый этаж и прошел к выходу, зажимая нос и стараясь не смотреть в сторону кухни. На вешалке у входной двери я обнаружил широкополую черную шляпу и, решив, что она отлично подходит к моему новому гардеробу, нахлобучил ее на голову.

***

До школы я доковылял все той же поломанной походкой, медленно переступая широко расставленными полусогнутыми ногами. Каждый шаг все равно доставлял мне мучительную боль, от которой я едва не плакал, с трудом сохраняя более-менее нормальное выражение на лице, но все равно, прохожие то и дело оборачивались на меня, некоторые с жалостью, но большинство с брезгливым отвращением. Это даже лучше: пусть себе брезгуют — меньше приставать будут. Каким-то чудом я успел к самому началу занятий. Это было хорошо: я всегда стараюсь приходить в класс как можно позже, чтобы избежать ненужных встреч с одноклассниками в коридоре. Все уже сидели за столами, когда я пришел в класс, и я почти без приключений прошел по проходу к своему месту на заднем ряду, под тихое хихиканье и шепот «фрик принарядился!»… Джеральд, выставив ногу в проход, поставил мне подножку, и я чуть не упал, споткнувшись. От резкой боли в заду у меня выступили слезы, но я сдержался и, кое-как добравшись до своего стула, уселся на краешек. Сидеть было очень больно, но все равно лучше, чем ходить. Первая половина классов прошла нормально. Учителя знают, что меня не надо вызывать к доске и вообще приставать ко мне, доктор Николс им объяснил, они просто не обращают на меня внимания. Места вокруг меня все пустые: никто не хочет сидеть рядом с фриком. Я специально позаботился об этом: несколько недель подряд приходил в школу обмазавшись каким-то китайским снадобьем, от которого исходил запах, настолько тошнотворный, что все мои соседи умоляли учителя позволить им пересесть. Так что, я остался в одиночестве, насколько это вообще возможно в классе из двадцати шумных остолопов. Одиночество — мое любимое состояние. Точнее, это единственное состояние, которое я могу более-менее терпеть.

***

Я обычно не хожу на обед: толпа орущих школьников, бегающих туда-сюда с подносами приводит меня в панику и бешенство. Но сейчас я вспомнил, что совсем ничего не ел со вчерашнего обеда. Желудок сводило голодными судорогами, и я решил рискнуть. Набрав какой-то еды на поднос — мясо с бобами и какой-то салат — я вышел из столового зала, надеясь отыскать укромный уголок, где никого нет, чтобы спокойно поесть, и, как назло, столкнулся с Люком, который, неизвестно почему шатался по пустому коридору, вместо того, чтобы жрать вместе с остальными горлопанами в столовке. — О, фрик! — обрадовался Люк, загораживая мне дорогу. — Какая встреча! Я остановился, молча глядя в пол, чтобы не встречаться с его свинячими глазками, горящими весельем. Он ударил по моему подносу, и миска с бобами подпрыгнула и полетела на пол, расплескав все содержимое. Я заплакал. Вы, может быть, думаете «большое дело — пойди и возьми еще»! Я уверен, что доктор Николс, сказал бы именно так: «Данте, здесь не о чем плакать. Тебе нужно было просто вернуться в столовую, объяснить, что случилось, и попросить новую порцию». Удивительно, он ведь доктор, с дипломом и все такое, но мне кажется, что даже он не понимает, что я не могу «объяснить». И «попросить» тоже не могу. Он, я думаю, считает это какими-то капризами, думает, что мне, вроде как, просто «неохота» разговаривать.  «Данте, ты не должен молчать, когда тебе что-то нужно…» Я опустился на колени и, всхлипывая, принялся ложкой собирать разлившуюся по полу еду обратно в миску. — Правильно! — обрадовался Люк. — Фрики должны жрать с пола, чтобы не портить аппетит нормальным людям за столом. Он нагнулся и положив руку мне на затылок, стал тыкать меня лицом в разлитую на полу еду. — Ешь фрик! — повторял он. — Жри как собака с пола. Я понял, что выхода у меня нет — он все равно не отстанет, пока я не сделаю то, что он хочет — и, встав на четвереньки, начал есть прямо с пола, подбирая еду зубами и языком. Он продолжал надавливать рукой на мою голову, чтобы посильнее измазать мое лицо. Но, как я и надеялся, ему быстро надоело. — Готовься, фрик, — сказал он на прощанье. — После занятий будешь отвечать за то, что осквернил нашу столовую, — и побежал к входу в зал. Для такого толстяка пропустить обед — это что-то немыслимое. Я умылся в туалете, смыв с лица остатки еды, и пошел на урок.

***

После занятий я надеялся улизнуть через пожарный выход, но они уже знали эту мою хитрость, и там меня дожидался Джеральд. — А ты куда намылился, фрик?! — спросил он, ухмыляясь и загородил мне дорогу. — Домой, — ответил я, делая шаг в сторону, чтобы его обойти. Доктор Николс говорит, что я всегда должен отвечать на прямые вопросы. — Погоди, домой еще не пора! — заявил он и, схватив меня за руку, потащил за угол. Я пошел следом за ним, потому что понимаю, что вырваться все равно не смог бы.  Если бы я стал упираться, он просто скрутил бы меня и поволок силой. Джеральд — здоровенный бугай, он играет нападающим в футбольной команде, но, если бы он был и обычного сложения, мне все равно бы с ним не справиться. За углом нас дожидался Люк, его жирная морда расплылась в радостной улыбке. — А вот и фрик! — обрадовался он. — Ну что, понравилось в шкафу сидеть? Я покачал головой в ответ: мне это совсем не понравилось. — А чего же тогда опять в школу приперся? — спросил он. — Я же говорил, что тебе тут не место! — Если бы было можно, я бы не ходил, — ответил я честно. — А что нельзя? — удивился Люк. Я покачал головой. — Не повезло тебе, фрик, — издевательски посочувствовал он. — И ходить нельзя и не ходить нельзя. Он подошел ко мне так близко, что я попятился и вжался спиной в стену. Я ненавижу, когда ко мне так близко подходят. Особенно такие жирные боровы с трясущимися телесами. Люк размахнулся и ударил меня кулаком в живот. Я согнулся от боли и тут же получил удар сверху по шее. — Удар не держишь, фрик! — объявил Люк. — А ну, встань ровно!  Я выпрямился. — А чего не плачешь, фрик? Ты же у нас плакса! Он снова размахнулся и дал мне оплеуху открытой ладонью. Я заплакал. Все равно, они никогда не останавливаются, пока я не разревусь, так что нет смысла тянуть. Доктор Николс считает, что когда я начинаю плакать, это провоцирует их, но я думаю, он ошибается. Я пробовал сдерживать слезы как только мог, но это их злило еще больше, и они все равно лупили меня до тех пор, пока я не разревусь.  — Что это за обновка на тебе? — подключился Джеральд. Он сильно дернул мой пиджак и несколько пуговиц отлетели и покатились по земле: видимо, нитки, которыми они были пришиты, были совсем гнилыми. — Глянь, Люк, — он у нас эксгибиционист, — закричал Джеральд, увидев, что под пиджаком нет рубашки. — А ну-ка покажи, что у тебя там! — он схватил мой пиджак и стал стаскивать его с меня. Я попытался сопротивляться, но Люк снова сильно ударил меня и они вдвоем стащили с меня пиджак. Я схватился руками за штаны, потому что они начали сползать, но Джеральд, увидев это, одним рывком сдернул их вниз, и они упали к моим щиколоткам. Я прикрыл руками пах и скрестил бедра, хотя от этого дико заболел зад. — Оба-на! — удивился Люк. — Он и без трусов сегодня. — Ну правильно, — согласился Джеральд. — Он же у нас зассанец. А ну-ка, поссы, фрик! Покажи, как ты вчера делал! Я ничего не ответил. Слезы текли по моему лицу, но я не мог заставить себя оторвать руку от паха, чтобы утереться. — Может, он сегодня не хочет, — предположил Люк. — Давай я помогу! Он расстегнул ширинку и высунув кончик своего белого короткого и толстого члена, тонущего в жировых складках, начал мочиться сначала на мой пиджак, потом на штаны, на мои голые ноги, на бедра и на руки, прикрывающие пах. Горячие слезы стыда и обиды щипали мне глаза, перекатывались через веко, когда я вздрагивал, всхлипывая, сползали по щекам вниз, и я чувствовал их соленый вкус на плотно сжатых губах. — Ты чего плачешь, фрик? — спросил Джеральд. — Не нравится? Может, у меня лучше получится. Он расстегнул ширинку и тоже стал мочиться на меня. — Погоди, Джеральд! — остановил его Люк. — Ну-ка, фрик, вставай на коленки! Я опустился на колени, понимая, что они все равно заставят меня, Люк сорвал с меня шляпу, и Джеральд продолжал мочиться сверху на мою голову. Вонючая моча стекала по лицу, перемешиваясь с моими слезами. — Глянь, Люк, у него кровь! — заметил Джеральд заправляя член в штаны. Я посмотрел вниз и увидел струйку крови, стекающую по бедрам: моя саднящая задница снова начала кровоточить. — Фу, он еще и педик, что ли? — буркнул Люк с отвращением. — Ладно, Джи, пошли отсюда, воняет. А ты, фрик, запомни, чтобы я тебя в столовой больше не видел, понял? Я кивнул. Меня душили рыдания. — Словами отвечай, фрик! — окрысился Люк и ударил меня в голову согнутой в колене ногой. Я упал на обоссанную землю, и сказал: — Понял. Это их удовлетворило, и они пошли прочь довольные, что-то весело обсуждая, наконец, оставив меня в покое.

***

Я кое-как поднялся на ноги, преодолевая отвращение, натянул на себя обоссанные шмотки и поковылял в сторону дома.  Вид у меня был, еще тот: какой-то тощий хромой калека в мокром старом рванье, ковыляющий по дороге с залитым слезами и тушью лицом, поддерживая руками штаны, чтобы не упали. Я понимал, что привлекаю к себе внимание, но никак не мог, хотя бы, перестать плакать: мне было обидно, что надо мной так поиздевались. Казалось бы, можно было бы уже и привыкнуть, но то, что это произошло не в первый раз и, наверняка, не в последний, совсем не было никаким утешением, наоборот, вспомнив, как в пятницу сидел в шкафу, я заревел еще сильнее. Я шел и ревел, почти в голос, и не мог даже прикрыть лицо, потому что должен был руками придерживать штаны.  Прохожие оборачивались на меня и смотрели с жалостью, что только добавляло стыда и еще больше расстраивало меня. Терпеть не могу, когда на меня смотрят. Тем более, в таком виде. Какая-то женщина, особенно сердобольная, преодолела брезгливость и попыталась схватить меня за рукав: — Почему ты плачешь, мальчик? Может быть, я могу тебе помочь? Я вырвал  руку, и бросился бежать от нее, насколько позволяла боль в заду. Еще не хватало, сейчас разговоры заводить. Не видя толком куда бегу из-за слез, застилающих глаза, я выскочил на дорогу, и вдруг, голос — глубокий объемный баритон, как вчера — повелительно  зазвучал у меня в ушах, заглушив звук моих всхлипов: — Стой! От неожиданности, я замер, как вкопанный на краю тротуара, и тут же огромный автобус пронесся в пяти сантиметрах от меня, обдав меня порывом ветра с запахом бензина и гари. Мои ноги подкосились, и я обессиленно прислонился к столбу, глядя ему вслед. Мне показалось, что ноги перестали слушаться меня, и я медленно сполз спиной вниз по столбу и присел на корточки, чтобы передохнуть.  Женщина побежала ко мне и, нагнувшись, стала заглядывать мне в лицо. — Эй, парень, с тобой все в порядке? — Да, — выдавил я с трудом, пытаясь отдышаться. — Ты же чуть под автобус не попал! Давай, я отведу тебя домой! — она взяла меня плечи и попыталась поднять на ноги Я резко вывернулся из ее рук, и на карачках  отполз в сторону подальше, чтобы ей не пришло в голову снова меня хватать. Я ненавижу, когда меня трогают. — Спасибо, я здесь рядом живу, — сказал я, преодолевая панику, которую всегда вызывает у меня необходимость разговаривать с незнакомыми людьми, и поднялся на ноги, придерживая штаны одной рукой, а второй опираясь на столб. — Вот мой дом. — Куда ты пойдешь в таком состоянии? — не сдавалась она, — Давай, я тебя отведу! Она снова попыталась взять меня под руку, но я вырвался и выкрикнул истерично, срываясь на фальцет: — Я сказал не надо! Оставьте меня в покое! Она, испугавшись, отдернула руку: — Хорошо, хорошо, я просто хотела помочь… Прохожие начали собираться вокруг, с любопытством заглядываясь на начинающийся скандальчик. Я перебежал через дорогу, ворвался в холодный полумрак своего дома и, захлопнув за собой дверь, упал на черный грязный пол и разрыдался.