Холст

— Я жду! — раздался у меня в ушах знакомый голос. На этот раз, это почти не испугало меня: кажется, я уже начал привыкать к своему странному соседу по дому. Ягодицы, правда, рефлекторно сжались при мысли о том, что он собирается сделать со мной на этот раз, пронзив меня резкой пронизывающей болью от жопы до самой макушки, но я сказал себе вслух, вздрогнув, как обычно, от звука своего противного голоса - как будто гвоздем скребут по металлу: — Он ведь только что спас тебя, дурень. Ты не должен его бояться. Ну вот, уже даже я сам говорю себе, что я «должен» делать, а чего не должен. Еще не хватало. — Заткнись, идиот! — рявкнул я себе. — Он тебя спас, чтобы сохранить для себя кусок пожирнее, а ты уже готов на нем жениться! — Если он пожелает на тебе жениться, вряд ли кому-то будет интересно, готов ты к этому или нет, — иронически возразил я самому себе. Мало кому известно, сколько сарказма во мне прячется на самом деле, потому что я мало с кем разговариваю. Но уж себе-то самому я спуску не даю. Я поднялся с пола и поковылял к лестнице. Мысль о том, чтобы попытаться ослушаться и, например, убежать обратно на улицу, промелькнула в моей голове, но я поскорее прогнал ее, пока господин не заметил, что я думаю об этом и не рассердился. От одного воспоминания о том, как он обошелся со мной вчера за непослушание, у меня начинали трястись поджилки и дрожать подбородок, неприятно сжимался желудок, и я чувствовал, что вот-вот просто упаду в обморок от ужаса. Кое-как, хромая, и всхлипывая, забравшись, наконец, на второй этаж, я доковылял до люка на чердак (лестница снова была опущена, как я и оставил ее вчера) и стал карабкаться вверх по лестнице. Это заняло некоторое время:  от боли в заду у меня из глаз катились слезы, я останавливался и подолгу отдыхал на каждой ступеньке, прижимая руки к ягодицам, пытаясь немного успокоить жгучую боль. На чердаке было довольно светло, несмотря на то, что на улице уже сгущались сумерки. В глубине, возле холста, стояла моя свеча в высоком канделябре, отбрасывая вокруг себя круг желтого света, рассеивающего полумрак помещения. Я помнил, что оставил ее здесь ночью, но возможно ли, чтобы она до сих пор горела? Не раздумывая, я подошел к картине, которая снова, как и вчера, была накрыта простыней, хотя я не помнил, чтобы я ее накрывал, и сдернул покрывало на пол. Почему-то, я был совершенно уверен в том, что я увижу на картине, и почти не ошибся. Почти… Как и в прошлый раз, при взгляде на картину, сердце мое будто провалилось куда-то вниз, в пустоту, а горло сжало спазмом, так что я замер с раскрытым ртом, судорожно пытаясь вдохнуть. На этот раз, правда, мне удалось удержаться на ногах, и я даже не попятился назад, врезаясь в обломки мебели, как это было вчера. Говорят, человек ко всему может привыкнуть. Видимо, во мне был лишь конечный запас ужаса, и ночные события растратили его весь, почти ничего не оставив на сегодня.

***

На картине, как я и ожидал, был нарисован огромный желтый автобус, летящий на огромной скорости. Видно было, что он едет очень близко к тротуару, слишком близко. Кажется, водитель отвлекся, он что-то говорит пассажиру, повернув голову к нему, и совсем не смотрит на дорогу. Это очень опасно, потому что на тротуаре впереди стоит какой-то бомж в черном балахоне, висящем на нем мешком и топорщащимся на спине, похожий на соломенное пугало для ворон. Он стоит опасно близко к проезжей части и, тоже не глядя на дорогу, кажется, собирается сделать шаг вперед, навстречу несущемуся прямо на него автобусу. Катастрофа неизбежна! Все это было примерно тем, что я и ожидал увидеть на картине, когда снимал с нее простыню. Но мальчишка все-таки сделал роковой шаг! Автобус, не сделав даже попытки затормозить или отвернуть, на полном ходу врезается в его хрупкое тело, которое от удара отлетает далеко вперед, раскинув в стороны руки и размахивая ими, будто тряпичная кукла, и падает на асфальт в десяти метрах от автобуса. Голова его ударяется о землю и раскалывается надвое, как спелый арбуз, разбрызгивая в стороны кровавое месиво.  Какая-то легковушка, отчаянно свистя тормозами, боком вылетает из-за врезавшегося в столб автобуса. Видно перекошенное лицо водителя, тщетно пытающегося справиться с управлением. Машина проезжает двумя колесами по середине распростертого на земле тела. Бордовая лужа растекается вокруг. Что-то похожее на какие-то веревки намоталось на колесо. Это веревки сперва растягиваются, истончаясь, как резиновые жгуты, потом, сокращаясь, тащат безжизненное тело по асфальту, оставляя кровавый след и, наконец, разрываются, разбрызгивая в стороны отвратительное содержимое. О боже, кажется, это мои кишки! Я почувствовал, что меня вот-вот вытошнит и, согнулся пополам, зажимая руками рот. Что все это значит??? Неужели я… Я умер? Этот дом, похожий на могилу, все что я пережил здесь со вчерашнего дня… Я попал в ад! Внезапно, я осознал это с абсолютной ясностью. Это все объясняло, всю ту чертовщину, котороая здесь со мной происходила. Нечеловеческий парализующий ужас заполнил все мое естество, в момент вытеснив все прочие мысли и эмоции. Руки и ноги похолодели, и стали мягкими, как будто я был куклой вырезанной из мягкого поролона. Я просто идиот. Я так боялся смерти вчера, я рыдал и умолял господина пощадить меня, хотя все это время я уже был мертв. Как он хохотал надо мной, должно быть, когда я умолял его оставить меня в живых!

***

— Мертвые не потеют, — послышался вдруг знакомый голос. На этот раз, мне показалось, что он раздается не внутри моей головы, а откуда-то сзади. Я резко обернулся. Господин с портрета стоял позади меня, и  тело его, казалось, слегка колыхалось в дрожащем свете от свечи. Он смотрел прямо на меня своими черными глазами-безднами, но улыбка его была сегодня скорее насмешливой, нежели надменной. Похоже было, что его забавляет моя глупая паника. — Мертвые не потеют, — повторил он, и я почувствовал, что все мое тело покрыто липким холодным потом от волны ужаса, которая только что накрыла меня. — Просто картина еще не закончена, — объяснил он и, подойдя к полотну, несколько раз взмахнул кистью, которую держал в своей руке. От его «мазков», изображение стало изменяться на глазах: автобус, несущийся по дороге ... чучело в черном балахоне на тротуаре делает шаг вперед… Еще одно движение кисти — и сзади над головой мальчишки появляется полупрозрачный силуэт большой черной летучей мыши. Тварь хватает когтями встопорщенный горбом на спине «френч» и, отчаянно хлопая крыльями, тянет парня назад. Он оступается, ударяется спиной о столб позади него и медленно сползает по нему на землю. Автобус в клубах смердящего дыма проносится мимо.

***

Некоторое время я остолбенело смотрел на эту трансформацию, прислушиваясь к бешено колотящемуся в груди сердцу. — Я… не умер, — услышал я, наконец, свой собственный хриплый голос, гулко скрипящий в тишине, и боязливо посмотрел на господина, стоящего с кистью возле картины. Он ничего не ответил, только пренебрежительно повел плечом. Это был «мой» жест, которым я часто пользуюсь, чтобы показать, что не намерен отвечать на дурацкие вопросы. Мне стало стыдно. — Вы… спасли меня? — попробовал я снова, закашлявшись в середине фразы из-за спазма, сдавившего горло. Господин молча наклонил голову, глядя на меня своими бездонными глазами. От этого взгляда меня снова начал бить озноб. — Кто… вы? — проскрипел я. Господин шевельнул губами и, наконец, удостоил меня ответом: — Учитель,  — услышал я его бархатный баритон. — Чему же вы учите? — Кажется, никогда в жизни раньше я не задавал столько вопросов подряд. Господин глубоко вздохнул, и прикрыл веки, показывая свое раздражение моей непонятливостью: — Рисованию, етественно. — Вы рисуете… жизнь? — догадался я. — Скорее, смерть, — мрачно усмехнулся Учитель и протянул мне кисть.