Холст

Я нерешительно посмотрел на большую кисть в руке Учителя. — Это… мне? Он снова дернул плечом. Я робко протянул руку и осторожно взял кисть так, будто боялся обжечься. Я в самом деле боялся, хотя и не взялся бы объяснить чего именно. Вы когда-нибудь пробовали взять в руку То, Что Рисует Смерть? Кисть была довольно тяжелой, с шершавой на ощупь рукояткой, которая еще сохраняла леденящий холод его ладони. Держа руку на отлете, я вопросительно посмотрел на Учителя. Он пожал плечами и кивнул головой в сторону холста. Я повернулся к картине и увидел, что изображение моего чудесного спасения пропало. Передо мной было абсолютно чистое белое полотно. Я снова оглянулся на Учителя. Он выжидающе смотрел на меня. — Я… не умею, — выдавил я, но он не удостоил меня ответом. Я подошел ближе к холсту и провел по нему кистью. Ничего не случилось: поверхность картины оставалась девственно белой. — Нужно… краску? — спросил я нерешительно, оглядываясь, и отшатнулся, внезапно увидев черные глаза Учителя прямо перед своим лицом. Он неслышно подошел ко мне вплотную сзади, пока я смотрел на холст. Его холодное дыхание коснулось моего лица, и мне, почему-то, нестерпимо захотелось заплакать и убежать, как можно дальше, забиться в самый дальний угол… Учитель взялся за мое запястье, обжигая его, даже через перчатку, своей ледяной ладонью, и крепко, до боли, сжал его. Он поднял мою руку и резко чиркнул по ней кончиком своего ножа. Я вскрикнул от боли, яркие красные капли выступили на свежем порезе. Учитель снова молча кивнул на полотно. Я догадался, что я должен сделать. Коснувшись кистью пореза на руке, я обмакнул ее в струящуюся из него кровь и снова провел ею по холсту. Полотно передо мной ожило.

***

Джеральд Эванс возвращался домой поздно, после  тренировки. Он часто оставался в зале допоздна, болтая о том-о сем с пацанами и неторопливо ворочая тяжелые штанги… Все лучше, чем домой к предкам, которые засадят за уроки. Ничем другим, кроме уроков и спорта,  заниматься по будним дням ему не разрешалось. Приличные мальчики не шляются по ночам где попало, а заботятся о своих оценках и перспективах поступления в колледж, ведь верно? Джеральду было семнадцать, и он с нетерпением ждал своего совершеннолетия, когда он, наконец, закончит последний класс школы и, послав подальше предков с их поучениями, поедет учиться в колледж, где сможет, наконец расслабиться и пожить. Он будет там играть в команде, так что, оценки и стипендия ему гарантированы, а от предков с их жизненной мудростью про воспитанных мальчиков его будет отделять, как минимум, миль триста. Короткая дорога домой шла через лесопарк, из тех, по которым воспитанные мальчики не ходят, но Джеральд не был воспитанным мальчиком. Ему нужно было рано вставать завтра, чтобы успеть в чертову школу, и он не намерен быть терять полчаса на то, чтобы идти в обход по освещенным улицам. Джеральд не боялся темноты, и подозрительных личностей, которых можно встретить поздним вечером в парке. Если говорить о подозрительных личностях, то он, в общем, всех их знал по именам, и не видел никаких причин их избегать. По выходным он и сам, бывало, зависал здесь с пацанами, пугая случайных прохожих и стреляя мелочь и сигареты у лошков, которых угораздило забрести в эту часть города. Можно было сказать, что он чувствовал себя хозяином здесь.

***

Но сегодня что-то было не так. Едва войдя в темноту парка с освещенной улицы, Джеральд почувствовал какое-то смутное необъяснимое беспокойство, нарастающее тем сильнее, чем дальше он углублялся в темноту парковой аллеи, лишь немного разбавленную слабым желтым светом редких фонарей. Ему казалось, что длинные, корявые тени деревьев в желтых пятнах света фонарей шевелятся и тянут к нему свои костлявые пальцы. В шуме листвы ему слышался какой-то зловещий шепот. Безветренная погода усиливала жуткий эффект: листья и ветви деревьев, шевелились сами собой в совершенно неподвижном воздухе, пытаясь загипнотизировать Джеральда своим шепотом, опутать ветками его тело и утащить в темноту леса… — Тьфу, чертовщина!  — Джеральд громко выругался вслух, надеясь, таким образом разорвать зловещую тишину леса, наполненную шепотом деревьев, взбодрить самого себя и стряхнуть наваждение, но звук его неожиданно хриплого, дрожащего голоса, больше похожего на голос перепуганного ребенка, зовущего маму, кажется только усугубил жуткую картину. Шепот деревьев перешел в тихий смех. Лес смеялся над испуганным мальчишкой. Джеральд остановился и потер лицо руками. Оно все было покрыто липким потом. Ладони, впрочем, тоже были влажными. Он только сейчас заметил, что дышит тяжело и часто, как будто только что пробежал пару километров в среднем темпе. Что-то было не так… Он оглянулся вокруг, но не увидел ничего кроме темных силуэтов деревьев, окружавших аллею. Сзади хрустнула ветка, и этот внезапный громкий звук прозвучал как выстрел в ночной тишине. Джеральд вздрогнул и резко обернулся. Никого. Он представил себе, как, должно быть, выглядит со стороны. Напряженная поза, полусогнутые, колени и локти. Перепуганное лицо, с чуть искривленной линией рта и приподнятыми домиком бровями. Растерянный, жалобный взгляд… Хорошо, что никто из друзей не видит его сейчас. Вот была бы потеха! Снова хрустнула ветка. — Кто здесь? — выкрикнул Джеральд тем же дрожащим голосом, срываясь на фальцет от напряжения. Чьи-то глупые шутки? — Ффффф-рик, ффф-рик, фф-рик, фрик, фрик… — неожиданно отозвалась темнота громким шипением, разносящимся эхом и постепенно затихающим вдали. Джеральд снова обернулся и внезапно оказался лицом к лицу с темной фигурой, напоминающей силуэтом человека в длинном балахоне, укрывающем его с головы до ног. Джеральд вскрикнул от неожиданности и сделал шаг назад. Первой его мыслью, как это ни странно для здоровяка-спортсмена, бывавшего в разных переделках, было спасаться бегством. Почему-то, ему даже в голову не пришло вступить в разговор с этим темным силуэтом: должно быть, потому, что в нем не было ничего человеческого. Джеральду казалось, что волна холода, исходящая от темной фигуры, окутывает его, словно примораживая к месту. Охваченный паникой, он повернулся, чтобы броситься бежать, но в это время страшный удар обрушился сзади на его затылок, от которого голова взорвалась моментальной вспышкой нестерпимой боли. Одновременно, «картинка» в глазах погасла, и стало темно.

***

Когда Джеральд очнулся, первым к нему вернулось осязание и чувство своего тела. Оно, тело, было растянуто под собственным весом, с руками поднятыми высоко вверх и, кажется, привязанными к чему-то над головой и ногами, едва касающимися земли кончиками пальцев. Холодно. Джеральд медленно открыл глаза. Те же темные деревья вокруг, но аллеи, по которой он шел, не видно. Похоже, пока он был без сознания, кто-то оттащил его с дороги в глубину леса. Посмотрев вниз, Джеральд увидел, что он совершенно раздет. Срезанная с него одежда кучей валялась неподалеку. Маньяк? Неужели такое возможно? Он, Джеральд Эванс, в своем тихом городке, где он живет с самого детства, в парке, который он знает, как собственную ладонь, попался в лапы маньяка-убийцы? Это звучало невероятно. Может быть, все же кто-то из знакомых решил так над ним подшутить? Может, местные наркоманы хотели ограбить случайного прохожего, чтобы набрать денег на очередную дозу? … А потом раздели его и подвесили за руки к дереву, просто так, ради забавы? Мозг в панике хватался за каждую соломинку в поисках надежды на спасение. Джеральд чуть согнул руки в локтях и попытлся закинуть ноги вверх, чтобы зацепиться ими за ветку, на которой он был подвершен - если бы это получилось, он мог бы руками и ногами затащить свое тело вверх, сесть на ветку верхом и, может быть, освободить руки ... После пары отчаянных попыток, его тело начало широко раскачиваться на веревке, и он несколько раз сильно треснулся спиной о корявый ствол дерева. Острый сук впился в кожу, раздирая ее до крови, и Джеральд, оставив тщетные попытки, снова безжизненно повис на веревке, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Босые пальцы ног, едва касающиеся земли, вычерчивали круги и петли на ковре из гнилых опавших листьев и еловых иголок. Осень. Джеральду, раздетому догола, было холодно. Его тело мелко дрожало, кожа была покрыта твердыми пупырышками мурашек. — Э-э-й? — позвал он жалобным дрожащим голосом. — Кто здесь? От страха, сам того не замечая, он начал тихонько хныкать, жалобно, совсем по-детски, всхлипывая и подвывая, и шумно, прерывисто втягивая воздух при каждом вдохе. Давешняя черная фигура появилась откуда-то из-за деревьев и остановилась напротив него, опираясь на толстую, тяжелую на вид трость. Человек в балахоне, кажется, чуть наклонил голову, задумчиво разглядывая Джеральда, но лица его не было видно. Как ни странно это было в его положении, Джеральд почувствовал смущение от своей наготы, и попытался свести бедра так, чтобы зажать между ними свой беззащитно болтающийся член. — К.к…то вы? — выдавил он, заикаясь, и ненавидя самого себя за слабый жалобный голос. — Ч-что вам от меня надо? Человек ничего не ответил. Он подошел ближе и, просунув руку в перчатке между бедер Джеральда, силой развел в стороны его ноги. Второй рукой, он сжал ладонью его член и потянул. Джеральд неожиданно тоненько пискнул и заскулил жалобно и высоко. — Пожалуйста, не надо! — проныл он сквозь слезы. — У меня есть деньги, я могу… Черный человек не дал ему договорить. Вынув откуда-то из-под балахона короткий нож с кривым лезвием, блеснувшим в свете луны, он приставил кончик к основанию зажатого в руке члена и надавил. На тонкой коже пениса выступила красная капля. Джеральд громко закричал: — А-ааа-аа, помогите! На помощь! Человек в балахоне оставил свое занятие, подобрал с земли брошенные там большие «семейные» трусы Джеральда и быстро затолкал ему в рот. Крик несчастного захлебнулся и перешел в жалобное мычание. Джеральд изо всех сил брыкался, раскачиваясь всем телом, подвешенным к толстой ветке дерева, пытаясь дотянуться до своего похитителя ногой. Один или два раза, ему, кажется это удалось, нога врезалась во что-то мягкое, и маньяк отскочил в сторону. Он поднял свою трость, которую оставил прислоненной к дереву рядом и несколько раз, сильно размахнувшись, ударил ею по коленям Джеральда и по голеням. Джеральд взвыл от страшной боли: «трость» была металлической, очень тяжелой и прямоугольной в сечении с острыми гранями, пробивающими кожу до самой кости. Из глаз его полились слезы, и тело его задергалось от рыданий, заглушаемых трусами забитыми в рот. Мучителю, кажется, понравилось это. Он подошел ближе и погладил рукой щеку Джеральда, мокрую от слез. Джеральд снова попытался лягнуть его ногой, но колени, перебитые палкой, отчаянно болели, и отказывались сгибаться. Человек в балахоне снова отступил на шаг, чтобы дать себе место для размаха, и широко размахнувшись своей палкой, сильно ударил ею по корпусу Джеральда, чуть ниже ребер оставив глубокий кровавый рубец. Джеральд заорал от боли, но кляп во рту превратил его крик в хриплое жалобное мычание. Его тело начало раскачиваться на веревке от удара, чиркая по земле пальцами ног. Маньяк, не давая передышки, ударил еще несколько раз — по бокам, спине, плечам, груди, — не заботясь особо о том, в какие места приходятся удары, разбрызгивая кровь во все стороны, будто кусочки огромной веселой пиньяты. Джеральд орал, что было сил, захлебываясь рыданиями, чувствуя, как хрустят его собственные ребра, ломающиеся под страшными ударами. Мучитель, кажется, утомился. Он отбросил в сторону свою палку, и, придержав руками за таз, остановил сумасшедшие раскачивания тела. Джеральд, жалобно всхлипывая смотрел на него глазами, полными мольбы и надежды. Возможно ли, что на этом пытка окончится. Но пытка только начиналась. Вместе с передышкой, пришло осознание, того, что Джеральду не уйти отсюда живым. Он страха и жалости к себе он тихо горько плакал крупными горячими слезами, обжигающими глаза, жалобно скуля и мелко трясясь всем телом. И еще, от обиды на жизнь, которая так по-дурацки заканчивается, не успев даже начаться. На завтра у него была назначена встреча со скаутом университетской футбольной команды, ему обещали место полузащитника, с полной стипендией. Мама была так рада… Мама… О боже, мама! Джеральд горестно завыл, насколько это было возможно с трусами во рту. Переведя дыхание, маньяк снова взялся за пенис Джеральда, приподнял его кверху и, достав откуда-то свой кривой ножик, проткнул острым кончиком кожу мошонки и принялся медленно и методично пилить ее тупым лезвием, не обращая внимание на кровь, заливающую его белые перчатки. Джеральд завопил и забился всем телом от страшной боли. Человек в балахоне крепко держал его за член, не позволяя телу раскачиваться слишком сильно и, не обращая внимание на его истеричное мычание, продолжал невозмутимо рвать кожу мошонки своим ножом. Отделив, наконец, яички от тела, он взял в руку окровавленный мешочек, свободной рукой вынул кляп изо рта Джеральда и быстро запихал его собственные яйца в рот несчастному. Тот, выпучив налитые кровью глаза, мыча и скуля, изо всех сил пытался вытолкать яйца изо-рта, но маньяк, зажал двумя пальцами его нос, и он, начав задыхаться, рефлекторно принялся жевать, чтобы освободить путь воздуху. Тем временем, черный человек снова поднял свою палку и ударил его по животу железным крюком на конце, разорвав кожу. Джеральд тоненько заскулил —  у него не было больше сил на то, чтобы орать во весь голос — а маньяк просунул руку в окровавленной перчатке в дыру, оставленную крюком в его животе, и принялся раздирать кожу и мышцы. Джеральд, поглощенный страшной, раздирающей его болью, мечтал лишь о том, чтобы побыстрее умереть, прекратив этим мучение. Он совершенно ослабел, тело больше не слушалось его, оно все обвисло и раскачивалось, подвешенное на веревке, как мешок. Перед глазами стояла сплошная красная пелена — видимо, от напряжения полопались сосуды. Он не мог даже кричать, только тихо и монотонно скулил на высокой ноте, все тише и слабее. Но смерть все не шла. Маньяк, разодрав руками кожу и мышцы, засунул руку по локоть внутрь Джеральда и принялся вытягивать кишки. Кровь хлынула в горло Джеральду и, булькая и пенясь, потекла вниз из раскрытого рта. Он закашлялся и, зажмурив глаза, сделал отчаянный вдох, стараясь, чтобы как можно больше жидкости попало в легкие. В заключении коронера в качестве непосредственной причины смерти было указано «утопление».

***

Я опустил кисть и посмотрел на картину передо мной. Изуродованное тело несчастного, подвешенное к толстой ветке дерева за вытянутые вверх руки, все залитое кровью, с разодранным животом, из которого вывалены наружу спутанные в клубок кишки с облаком теплого пара над ними. Большая лужа крови на земле. Кровавое месиво в паху. Чуть подрагивающие руки и ноги — это единственные, все еще остающиеся свидетельство того, что это недавно было живым. Я сделал еще движение кистью, и фигура в черном балахоне, приблизилась к телу, несколькими движениями ножа, отделила член и вставила в его полуоткрытый, перекошенный в безмолвном вопле ужаса рот. Выронив кисть, я подошел к картине и, сбросив с себя штаны на пол, начал с остервенением дрочить мой возбужденный член. После всего нескольких фрикций, брызги спермы упали на полотно, пометив окровавленное тело бледными кляксами, а я обессиленно опустился на пол и, кажется, заснул.