Холст

Заходи, Данте, рассказывай, как твои дела! Я прошел в кабинет и присел на самый кончик дивана, нагнувшись вперед и положив руки локтями на колени, сцепив в замок пальцы. Зад мой уже начал немного заживать, но все равно все еще сильно саднил, когда я ходил, и сидеть тоже было больно. Доктор Николс внимательно проследил за мной глазами, стараясь поймать мой взгляд, но я опустил голову, глядя в пол. Ненавижу, когда мне смотрят в глаза. — Почему ты так сидишь? Я промолчал, слегка пожав плечами: как это «так»?  — Данте, с тобой все в порядке? Мне показалось, что ты хромаешь, когда ты заходил. Доктор Николс — в общем, нормальный мужик, но почему-то очень любит делиться со мной своими впечатлениями — что ему показалось, что он подумал, что он почувствовал. Какая мне разница? — Данте, тебя опять… побили? Я кивнул, просто, чтобы он отвязался. Ну, меня же и правда побили эти подонки, так что, это правда, а о том, из-за этого ли я хромаю, он ведь не спрашивал. — Сильно? — спросил он сочувственно. Я думаю, он правда жалеет меня, не для галочки, по работе, но что мне от этого? Я пожал плечами. — Данте, посмотри на меня! Я нехотя поднял голову, коротко взглянул ему в лицо и снова уперся взглядом в пол. — У тебя красные глаза. Ты плохо спишь? — Нормально, — сказал я. Не рассказывать же ему о том, как я сплю. — А таблетки, Данте? Мне кажется, ты забываешь их пить. Опять ему «кажется». Я пожал плечами. Я и вправду так ни разу и не выпил свою таблетку с тех пор, как переехал от мистера Филкса, но говорить ему об этом мне совершенно не хотелось: опять начнется «Данте, ты должен…», «Данте, это необходимо…» — Ты пил сегодня таблетку? Я покачал головой. Врать нельзя: он все равно узнает по своим анализам, и тогда еще будет отдельная лекция про вранье. — Почему, Данте? Мы же говорили с тобой об этом. Тебе обязательно нужно, это помогает тебе. Я промолчал, и он, как обычно, спохватившись, повторил: — Почему не выпил? Он приучил меня, что я должен ответить, если мне задают вопрос. — Мне Учитель не разрешает,  — объяснил я нехотя. — Какой учитель, Данте? Я же объяснил им всем… Мистер Гастингс? — Нет… другой, — я замялся. — У меня есть Учитель. — Частный учитель? — спросил доктор удивленно. — Ты сам нанял учителя? Чему он тебя учит? — Рисованию, — ответил я, не поднимая глаз. — Ты начал рисовать, Данте? — он так искренне обрадовался за меня, что я физически почувствовал какую-то теплую волну внутри. — Это замечательно! И что, нравится тебе? Я кивнул. — Данте, я хотел бы с ним познакомиться и посмотреть на твои работы. Можно я зайду к тебе домой вечером? Заодно посмотрю, как ты живешь. Я пожал плечами. Конечно, в том, что он заявится ко мне домой хорошего мало, но я не мог придумать, как ему отказать. Просто сказать «нет», очевидно, не прокатит. А никакой реальной причины я придумать не мог. «Да» говорить, конечно, тоже не хотелось, но я понимал, что он все равно придет. И что ничего хорошего из этого не выйдет. Ну и черт с ним. На меня напало какое-то оцепенение и безразличие: ну придет, и придет, побурчит, что в доме бардак, заставит проглотить таблетку… уйдет же он когда-нибудь, можно и потерпеть. А таблетку потом выблевать обратно, я так делал уже. — Данте, я заеду после работы, — пообещал он. — У меня последний пациент в семь, так что, где-то к девяти подъеду. Я промолчал, глядя в пол, и он, видимо, счел это радушным приглашением. — Данте, я слышал о том, что произошло у вас в школе… — он, похоже, решил сменить тему, пока я не передумал, или, точнее, пока мне не пришла в голову какая-нибудь хорошая причина, по которой он не может придти. Я снова промолчал. «Он слышал» — не, ну классно, че. Зачем он мне об этом сообщает? Об этом только глухой не слышал. Обезображенный труп ученика обнаружен в лесопарке… Это же новость года. И он решил мне сообщить, что он о ней «слышал». Не, ну риалли, классно, повезло ему. — Как ты воспринял эту новость? Я пожал плечами. Откуда я знаю? Никак не воспринял. Одному дебилу выпустили кишки. Тем более, что я это уже раньше видел на картине, так что и новостью-то это для меня не было. Учитель показал мне намного больше, чем «услышали» прочие. — Что ты почувствовал, когда услышал об этом? На это я не могу не ответить: он успел приучить меня, что я должен (опять это слово!) всегда знать, что я чувствую. Это же мои чувства, я могу не знать, как справиться с ними, но я «должен» знать, что они у меня есть. — Безразличие, — сформулировал я, на всякий случай, снова пожав плечами: вдруг, неправильно? И еще пояснил: — Мне его не жалко, но я и не рад тому, что он умер. — Данте, я знаю, что смерть, как таковая тебя не пугает, но как насчет того, как он умер? — спросил доктор Николс, подавшись вперед в кресле всем телом так, что оно почти легло на стол. Я знаю, он так делает, когда считает вопрос супер-важным. А по мне, так, вопрос как вопрос. Что в нем такого уж важного? — Умер и умер, — ответил я тускло, не поднимая глаз. — Какая разница, как? — Ну… — по-моему, доктор Николс немного опешил от моего безразличия, хотя по мне, так следовало бы уже привыкнуть за эти годы. — Данте, он ведь страдал. Ему было очень больно. Я поднял на него глаза. И задал вопрос, причем, обратившись к нему по имени, да еще и круто сменив тему, что, должно быть, снова удивило его до предела. Здесь может быть повод для диссертации. — Доктор Николс, вы когда-нибудь были в хосписе для раковых больных? Он поперхнулся от неожиданности, как я и предполагал, и ответил с заминкой: — Я… мне не приходилось, Данте. — Там тоже страдают, — объяснил я. — Месяцами. А ему было больно несколько минут, — и — чего уж там, раз начал — еще и пошутил: — Я уверен, что он справился! Доктор Николс хмыкнул и закашлялся. — Данте, тебе совсем не жаль его? — Он уже умер, — объяснил я. — Глупо жалеть того, кого нет. Док, мне кажется, смешался. Я давно заметил, что люди, которые хорошо разбираются в эмоциях, оказываются в тупике, как только встретятся с элементарной логикой. — Ну, а родители? — спросил он, как-то неуверенно. — Его семья? Я пожал плечами. Вы, наверное, заметили: я все время ими пожимаю, особенно, когда разговариваю с доктором Николсом. Он постоянно задает вопросы, о которых ему прекрасно известно, что я не знаю ответа на них. — Их тебе не жалко? — поправился он. — Нет, — признался я честно. — Я их не знаю. С какой стати мне их жалеть? Доктор Николс замолчал. Похоже, я всерьез заставил его растеряться. Он мне нравится. Другие шринки, с которыми мне приходилось разговаривать, все, как один, первым делом пытались мне объяснить, что я «неправильно думаю» и научить меня думать «правильно». Доктор Николс честно пытается научиться думать как я. К сожалению, у него совершенно ничего из этого не получается.

***

Доктор Николс позвонил в дверь, в начале десятого. Вернее, я думаю, что это так, потому что он говорил, что последний пациент в семь, а потом он собирался сразу ко мне. Часов у меня нет, а в телефоне села батарейка — я забыл его зарядить за всеми этими приключениями. В любом случае, солнце давно село, и за окном было совсем темно. Сегодня у меня выдался выходной: школу отменили из-за «трагического события», так что, вернувшись от доктора Николса, я немного отдохнул, поспал и даже принял душ. Господин  с картины не беспокоил меня, видимо решил дать мне передышку после вчерашнего. Свою ужасную уличную одежду я бросил в углу спальни и нарядился пока в халат, так напугавший меня давеча. Он оказался на удивление уютным и мягким. Так, умытый и завернутый в халат, достающий до самых моих пяток, я открыл входную дверь перед доктором Николсом, держа в руке высокий бронзовый канделябр с тремя заженными свечами. Доктор Николс выглядел немного ошарашенным. Он озадаченно оглядел темноту дома, втянул носом затхлый запах плесени и гниения, к которому я уже успел привыкнуть так, что он почти не беспокоил меня, потом перевел глаза на мое лицо, очевидно, не зная, с чего ему начать. — Данте, я никогда еще не видел тебя без макияжа — выбрал он, наконец, тему. — У тебя очень милое, приятное лицо. Я повел плечом и чуть наклонил голову. Я ненавижу свое лицо. Бледная кожа, обтягивающая слишком острые выпирающие скулы, чересчур длинный нос, острый безвольный подбородок, серые, невыразительные глаза со светлыми, еле заметными ресницами под тусклыми редкими бровями. Это бесцветное тупое лицо придурка-чудика, больного на голову, каковым я, собственно, и являюсь. — Почему здесь так темно, Данте? — спросил доктор Николс. Кажется, он собирался что-то добавить («и почему так воняет»?), но деликатность ему не позволила. — Я же договаривался, чтобы тебе подключили электричество. — Пробки выбило, — ответил я. Еще не хватало, чтобы он сейчас начал звонить и вызывать электриков. К тому же, я был не уверен, что Учитель останется довольным, если в доме вдруг загорится свет. Судя по слою копоти на окнах, здесь это было не принято даже тогда, когда прежний хозяин был еще жив. — Можно мне пройти? — спросил доктор Николс. Мы все еще топтались у входа в дом. — Покажешь мне свои рисунки? — Они на чердаке, — ответил я и, повернувшись к нему спиной, пошел к лестнице. Сердце в груди начало колотиться сильнее, и в желудке, казалось, образовался и быстро рос холодный и тяжелый снежный ком. Я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, мне не следовало вести доктора Николса на чердак, вообще не следовало пускать его в дом, но я совершенно не представлял себе, как можно было этого избежать. На чердаке было более-менее светло — луна, как и раньше, ярко светила в окно. Я поставил свой канделябр на ящик неподалеку от входа, и это еще добавило освещения. Доктор Николс просунул голову в люк, покрутил ею, оглядываясь, и осторожно, стараясь не испачкать свой костюм пылью, лежащей вокруг, забрался внутрь. — Здесь ты рисуешь? — спросил он удивленно. Я кивнул. — Почему не внизу? Я ничего не ответил, и он спросил, оглядываясь: — Где же твои работы? Я, молча показал рукой в сторону холста, накрытого простыней. Отвернувшись, я уперся глазами в пол под ногами. Мне было страшно и стыдно.

***

— Это? — удивился доктор Николс. — Но, Данте, это же просто… — он не договорил и, хрипло прошипев что-то, схватился обеими руками за шею и начал падать на пол, глядя на меня широко раскрытыми глазами, полными изумления и ужаса. Горячая темно-красная кровь широкими струями лилась между его пальцами. Фигура Учителя мелькнула за его спиной, и скрылась в темноте, вытирая окровавленный нож белым платком. Я подхватил его тело, не дав ему упасть на пол и кое-как пристроил его полусидя, прислонив спиной к стене. Схватив с пола какую-то тряпку, я прижал ее к широкой рваной ране на его шее, чтобы помочь остановить кровь. Он сразу схватился за нее обеими руками, плотно прижимая к горлу, и все так же смотрел на меня огромными изумленными глазами. Я заплакал, не в силах выдерживать этот взгляд. Он, кажется, пытался что-то сказать, но только беззвучно шевелил губами и широко раскрывал рот, пытаясь сделать вдох. Я принялся стаскивать с него костюм, просто, чтобы он не испачкался в крови, льющейся из горла. Он, кажется, хотел возразить, но у него не было на это сил, так что я быстро стянул с него штаны и пиджак. Потом, подумав, стащил и трусы, а рубашку и галстук оставил, поскольку они и так уже были все залиты кровью. После этого, я опустился на колени, обнял его и, прижавшись к его груди горько заплакал. Мне так было жаль доктора Николса, он был единственным человеком, который, хотя бы пытался понять меня, единственным, с кем я мог разговаривать! Он, в самом деле, хорошо ко мне относился, может быть, даже любил меня немного. Зачем, зачем, он пришел сюда сегодня? За что Учитель убивает его? За что??? — Не "за что", а "почему", — услышал я знакомый баритон. — Ты привел его сюда, чтобы умереть, и он умрет. Учитель возник у меня за спиной, как всегда, элегантный и изысканный в своем неизменном сюртуке и с тростью в руке. — А ты будешь наказан! — заявил он и, грубо сорвав с меня халат, рывком поставил меня на четвереньки, ткнув лицом в пах доктора Николса. — За что? — выкрикнул я, рыдая. — Не "за что", а почему, — повторил учитель, и страшный удар трости обрушился на мою бедную задницу. Я громко закричал. Учитель сильнее прижал мою голову между ног доктора, и я почувствовал его член у меня во рту. Он был горячим и слегка пульсировал. Кажется, умирающий доктор Николс был возбужден. Я тоже почувствовал, что возбуждаюсь и принялся сосать его член, обхватив его губами, одновременно, теребя рукой свой собственный. Учитель тем временем вставил кончик трости между моих ягодиц и, сильно надавив, вогнал ее в мой разорванный анус, и начал двигать ее взад и вперед, окатывая мое тело волнами нестерпимой боли, смешанной с неописуемым наслаждением при каждом движении. Мои мышцы спазматически сжимались от этих волн я упал на живот, вытянув ноги, которые беспорядочно колотили по полу, и громко стонал, не переставая рыдать. Член доктора Николса у меня во рту стал твердым, как палка. Головка набухла и выпустила пульсирующую струю спермы мне в рот. В то же мгновение, мой собственный член задрожал и тоже разразился струей. В глазах у меня потемнело от наслаждения и раздирающей меня боли, и я, кажется, потерял сознание, успев подумать, что доктору Николсу, если вдуматься, не так уж не повезло. Бывают вещи и похуже, чем умереть во время оргазма.