Мутное зеркало

Ближе к ночи погода испортилась: задул холодный ветер с моря, легко перевалив через невысокие горы, а с севера подошли плотные тучи и закрыли звёздное небо. До утра не прекращался сильный дождь, с рассветом каждая травинка и ветка покрылись прозрачной глазурью, колодцы и лужи подёрнулись сверху тонкой хрустящей корочкой, густой и влажный туман замер в низинах. Мартин отослал рабынь, принесших завтрак, за дровами для очага, а сам долго не решался покинуть теплую постель. Лютеций, обеспокоенный благополучием сада, сбежал из спальни, накинув шерстяной плащ на голое тело, еще раньше появления женщин и долго не возвращался. — Я сегодня никуда не поеду! — капризно сообщил наместник пустоте и завернулся с головой в одеяло. Звук потрескивающих на огне поленьев пробудил Мартина от смутных грёз, когда кажется будто ты лежишь в собственной постели, и в тоже время находишься где-то далеко, в ином мире, где образы незнакомых и знакомых людей, проносятся перед твоими глазами, что-то говорят или делают. Вальсавий видел себя, сидящим на берегу быстрой реки, мимо проплывали чёрные брёвна, наполовину утопленные, набухшие и заполненные талой водой до самой сердцевины. Один, два, три. Он сосчитал до восьми. Как в пророчестве. Воды реки были мутными и пенистыми. Мартин повернул голову вправо, отводя зачарованный взгляд от перекатывающихся по поверхности маленьких волн, и увидел груду серых камней, которые когда-то служили основой для моста. Теперь середина строения покоилась на дне реки, а с двух сторон, на обоих берегах, напирая друг на друга, толпились люди. Повозки цеплялись колёсами, борта их кренились. Расписанные зубчатым узором горшки, толстые бесформенные кувшины, плетеные корзины, вязанки ровно обрезанного хвороста — грозились упасть в жидкую грязь. Торговцы с поклажей поскальзывались, но, сохраняя строгость на лицах, вставали и упорно пытались идти дальше. Посреди серо-коричневых одежд виднелись яркие носилки, занавешенные желтыми и зелеными тканями. «Наверно в них путешествует знатная госпожа, — догадался наместник и поспешил помочь, объяснить, какая беда приключилась, и что нужно изменить свой путь или обождать в ближайшем селении, пока мост не починят. Он беспрепятственно отодвинул занавеси, но носилки оказались пустыми. «Странный обман! — удивился Мартин, ощутил тычок в спину и внезапно оказался внутри носилок. — Что же вы, господин наместник, — внезапно перед глазами возникла насмешливая незнакомая женщина, образ которой, то раздваивался, то расстраивался. Мартин сразу признал в ней богиню, но только не мог припомнить имя. — Рабами незаконно владеете, неумеренность в питие проявляете, честных девиц портите, деньги из императорской казны воруете, в лупанарии ходите, рощи священные на дрова пускаете, сирот и вдов притесняете, семью свою позорите, любимца своего — раба собираетесь гражданином империи сделать. — Я? — искренне удивился Мартин и ощутил стойкое желание расспросить подробнее. Боги всегда жили рядом: не наверху, не внизу, ни справа, ни слева, а место их обитания от мира людей отделяла тонкая грань — завеса воды, струйка дыма из курильницы, жаркое пламя очага, глубокая нора в толще земли или скалы. Некоторые боги не ждали гостей, а зачастую и сами показывались среди людей. Они не обделяли своим вниманием красивых юношей, храбрых воинов, а иногда — даже знатных матрон. В жилах царей часто текла божественная кровь. — Кто же возвел на меня столько несправедливых обвинений, госпожа? В ответ женщина запрокинула голову и из ее рта посыпались туго свернутые и перетянутые тонкими веревочками свитки выделанной кожи или папируса. Точно такие же заполняли сейчас корзины в кабинете Мартина. Прошения сыпались и сыпались, пока наместник не утонул в них по шею и резко не вздернул руки вверх, пытаясь стряхнуть с себя весь этот груз. — Восемь худых коров пожрали восемь тучных коров, — глубокомысленно произнесла богиня. — Эту историю я уже слышал, — недовольно возразил Мартин. — Пять воронов перекричали пять белых лебедей, шесть плодов смоковницы оказались гнилыми, а шесть — дали семена, семь полей пропустила саранча, а семь попортила. Мне в этой истории непонятна одна новая монета, которую нельзя приумножать. Если монета — год моего наместничества, то следующий год будет уже новой монетой, а тот, что был прежде — состарится. И каждый раз будет одна новая монета, а старые будут прибавляться. Или я на ложном пути? Они уставились друг на друга. По лицу богини шла ребристая зыбь, щеки уже не горели яркими красками, а наливались серо-зеленой бледностью, подобно молодому плоду ореха. — Я понял, — прервал молчание Вальсавий, — ты не великая богиня! Откуда же тебе обо всем знать? А если и слышишь какую хулу, так только ту, что люди в домашние щели рассказывают или по ветру пускают. Лицо женщины исказилось злобой, наместник почувствовал легкий удар в грудь, вышвыривающий его тело прочь из желто-зеленого паланкина, а сознание из затяжного утреннего сна. В спальне пахло дымом, через одеяло чувствовалось распространяемое очагом тепло. Мартин открыл глаза и увидел перед собой Лютеция, присевшего рядом на постель. Раб будто ждал пробуждения или сам сделал нечто, чтобы разбудить своего господина. Выражение лица его было сначала озабоченным, а затем мгновенно разгладилось улыбкой. — Где ты был? — Мартин протянул руку к рабу и заметил, что тот одет, хотя утром ушел в одном плаще. Лютеций перехватил его взгляд: — Это все Калидис! Как увидел меня, обругал, что здоровье не берегу и велел прежде одеться, чем идти в сад. — И как там сад? — Опасность была только для виноградников, расположенных в низинах. Они дальше. За пределами сада. Я, — Лютеций смутился, но затем собрался с духом, — я только проверил крепость ограды. Гулял. Размышлял, — он поймал руку наместника и с беспокойством сжал в своей ладони. — Мартин, что делать с этим договором: Авла и моего отца? Я боюсь, Авл не оставит в покое, пока не добьётся своего. Будет преследовать, подсылать людей, чтобы напомнили. Я боюсь, что стоит ему здесь еще раз объявиться, я вновь попрошу у бога, охраняющего сад, защиты. Мартин притянул к себе Лютеция за край одежды, побуждая склониться еще ниже, почти к самому лицу, подставляя ухо: — Понимаешь, он этот договор не носит при себе. Тебе тогда показал и по счастливой случайности ты смог его прочесть. Мог бы показать любое письмо, если бы ты не умел разбирать буквы. Найти и выкрасть — будет слишком сложным. Можно вынудить отдать, но тогда на всех площадях Авл будет рассказывать о бесчестности императорского наместника Вальсавия. И такой хитрый человек, возможно, уже озаботился о распространении подобных слухов, если он вдруг заболеет или умрет. — Я размышлял и об этом. Спрашивал у богов — как так можно? Из глаза Лютеция внезапно выкатилась слеза, пальцы Мартина разжались, и раб, выпрямившись, смог закрыть глаза ладонями и стереть с век следы своего горя. — Поговори со мной, если боги промолчали, — участливо предложил Вальсавий. Внутри его груди сейчас боролись разные чувства: сострадание, любовь, гнев и осторожность. Лютеций долго молчал, перебирая горлом потаённые мысли, похожие на острые и жалящие иглы, а затем решился ответить: — Авл мог только пожелать. Шепнуть на площади, чтобы его услышали. Показать договор судьям. И ничего бы не было. Ни смерти Тарквиния Маррона старшего. Ни безумства Верозия Гилиндиса. Ни сделки с Проклусом Савендисом. Достаточно было слова и желания. И моё тело не испытало бы столько боли. Ни снаружи, ни изнутри, — Лютеций прижал руки к груди, и его губы исказились страданием еще сильнее. — Но Авл тогда не пожелал… — И боги здесь ни причём! — подхватил раб. — Они не посылали к нему змей или скорпионов, не терзали болезнями сыновей или дочерей, не разрушали его дом ветром, водой или сотрясением земли. Он не испытывал голода, нужды, горя, страданий. — Но он обрёк на это тебя… — Да, и он получил долг моего отца сполна! — голос Лютеция зазвенел от обиды. Мартин смежил веки и постарался упокоить свои чувства, понимая, что подоплёка всего этого дела совершенно иная, чем видится и Лютецию, и его родственнику, и чем те слова, которыми наместник пытался сейчас остановить не в меру пытливый ум, находящийся в поиске орудия и места смертоубийства. Со стороны закона выглядело так: раб принадлежал наместнику Павинию, и пока хозяин не подписал вольную, Лютеций оставался рабом. Его отец мог брать у Авла займы под любые цели, но распоряжаться чужим рабом не имел никакого права, поэтому договор, которого так страшится Лютеций, не имеет силы. Авл почувствовал свою власть над наместником Савендисом и слепо решил, что тот испугался суммы и процентов, но это было ложным — Проклус осуществлял свой план по собиранию колец, не хотел, чтобы о выжившем свидетеле преступления стало известно, и попросту заткнул Авлу рот, удовлетворив нужды каменщиков. Сейчас же — грозить Вальсавию нечем, более того — раскрытие подробностей расправы над Павинием навлекло бы на Авла неудовольствие со стороны правителей города и богатых землевладельцев, чьи родственники, близкие или неблизкие, оказались в этом преступлении замешаны. — Лютеций, — Мартин открыл глаза и приподнялся на локтях навстречу своему рабу. — Если ты считаешь, что богиня Ирия нам покровительствует, то доверься мне! Никто не разлучит тебя со мной. Авл получит наказание, согласно своим поступкам. — Мне больно, Мартин, — раб рассеяно думал о чём-то своем, — мной распоряжались не боги, а люди. — Большую часть из них именно ты убил, Лютеций! Авл Марон пока нужен мне живым. Ничто уже не вернет тебе потерянное время. Твое тело и твои воспоминания навсегда останутся с тобой. — Вспомнил, — неожиданно встрепенулся Лютеций, который всю остальную речь Мартина просидел с отрешенным видом, питаясь своими переживаниями, — Калидис просил передать: господин Аврелий Приск и его жена Туделла приглашают погостить несколько дней в своем доме. Там какой-то праздник, кто-то приезжает из столицы…