Мутное зеркало

Калимна давно нашлась, но вела себя как безумная. Сидела, упершись взглядом в одну точку, трясла головой, что-то бормотала. Сразу выздоровевшая Арьела ни на мгновение не желала расставаться со своей подругой, поэтому выйти из комнат не пожелала, чтобы поздороваться с приехавшим Вальсавием. Мартина встречали Аврелий с Туделлой — напряженные и обеспокоенные. — Вы утверждаете, что Калимна где-то пропадала четыре дня, потом появилась в саду целой и невредимой, но тронувшейся умом? — уточнил Мартин. — Не верю, что она вообще пропадала и выходила за пределы дома или сада! — Вы нам не верите? — с надрывом спросила Туделла. — Вам — верю, а молодым госпожам — нет. Рассудите сами: одинокая девушка в богатых одеждах появляется на дороге. На местном языке не говорит. Что бы с нею сделали? Если бы знали, что вы ее разыскиваете, то вернули бы за выкуп, а так — увезли бы подальше, и никто бы о Калимне больше не услышал. Я постоянно езжу с охраной, но я — другое дело. Как выяснилось, меня здесь даже почитают как возлюбленного богини Ирии, поэтому даже грабители боятся приблизиться. — А если она сбежала, сильно чего-то испугалась и от того обезумела? — попытался защитить жену Аврелий. — Что вы от меня хотите? — устало спросил наместник и откинулся на спинку кресла, всем своим видом показывая, насколько сильно ему надоело решать чужие вопросы, которые не стоят и порченной бронзовой монеты. — Гораций вам угрожает? Нет. Он просто отправил в провинцию свою дочь, чтобы познакомить ее со мной. Мы исполнили все договоренности. В жены Арьелу я не возьму. — Я не знаю, как расскажу отцу! Не знаю… — перебила его Туделла, затрясла головой и утопила лицо в ладонях, намереваясь пустить слезу. — Так и напишите отцу: присланная с Арьелой Калимна испортила все его планы. Пусть Квестий разбирается с отцом Калимны — Меммий, так, кажется, его зовут? Если это не очередная ложь. — Мою младшую сестру все любили больше, чем меня! — Туделла все-таки захлюпала носом и расплакалась. Аврелий пересел к ней ближе, обнял и принялся утешать. — О, Мизия, вырви жало у этого порождения ехидны! — из темноты, в колеблющийся свет масляных ламп, расставленных в атриуме, выступила дрожащая и плачущая Арьела. — Ты сделала всё, чтобы лишить меня счастья! Ты наслаждалась жизнью и ни с кем не хотела делиться обретенным богатством. Ты завидовала мне всегда, и что же предлагаешь мне сейчас? «Он красив, как Рес, его семья уважаема, он — близок к императору. Чем не хороший муж?» Ты постоянно вливала этот яд в уши нашего отца. И что же я вижу перед собой? Знатный муж, вид которого внушает ужас, который настолько слаб, что даже нужду справляет с чужой помощью. Не попутала ли ты, приняв за Реса красивого раба? Или его предложишь мне мужем? Не ослепла ли ты, Туделла? Твой разлюбезный Мартин ничего не может, и ты это знаешь, иначе вышла бы за него замуж. Он тебе всегда нравился. Но ты выбрала Аврелия, торговца, а не знатного патриция. А мне предлагаешь допустить к себе раба, которого выбрал мне будущий муж, поскольку сам несостоятелен как мужчина. Ты меня за дурочку считаешь? Пока Арьела произносила свою пламенную и злую речь, рыдания Туделлы только усилились. Мартин застыл, оцепенев, поскольку услышать такое от женщины, пусть из древней и знатной семьи, казалось ему верхом неприличия и попрания всех общественных устоев. Он в гневе вскочил с кресла и сжал руки в кулаки, не зная, что предпринять. Внезапно путь ему преградил Лютеций: он развернулся спиной к своему хозяину, быстрым движением скинул плащ и стянул с себя тунику. Арьела вскрикнула от испуга и прижалась к стене. — Наместник Вальсавий — сильный мужчина, — с расстановкой произнес раб. — Доблесть мужа не написана на его лице. Лютеций подобрал свою одежду и мгновенно скрылся в неосвещенной части атриума, где он до сих пор прятался и прекрасно слышал весь разговор. — Кто внушил тебе, госпожа, подобные дурные мысли? — краткая заминка вернула Мартину трезвость мыслей. — Калимна? Эта женщина меня ненавидит по неизвестным причинам. И тебя ненавидит, если такое наговаривает! — Ты, — скрюченный палец Арьелы указал на грудь Мартина, — это ты — причина её болезни! Из-за тебя она потеряла разум. — Ей бы выступать в театре на Весенних играх в столице! — громко отозвался Вальсавий. Подобное обращение Арьелы и рыдания Туделлы только усиливали ярость, распаленную в его груди. — Там ей подходящее место. Рядом с отцом, который держит лошадей. — Она была права! Ты жестокий и грубый человек. Тебе нельзя верить. Я клянусь, о боги, я вас всех ославлю. Встану посреди форума в Сибастисе, встану посреди каждого форума в столице. В одной рубашке, простоволосая. И буду стенать о своем горе. О горе мне! Я нелюбима! О горе мне — моя семья бесчестна! О горе, наместник этой земли забывает своих богов и поклоняется чужим! О горе, никто не чтит здесь императора! О горе… На этом месте стенания Арьелы были прерваны. Очнувшийся Аврелий Приск приказал рабыням увести родственницу своей жены обратно в комнаты и успокоить. Когда крики сопротивляющейся Арьелы стихли где-то в недрах дома, Мартин вернулся к покинутому креслу и приказал налить себе вина: — Как странно, уже вторая женщина в этом доме сходит с ума без причины. А она должна быть. Рабыни также увели и Туделлу. Аврелий пошел за ними, и наместник остался в одиночестве. — Лютеций! — Прости меня, Мартин, — раб опустился перед ним на колени, — я не сдержался. Мне было больно слышать столько несправедливых слов. — Поднимись. Больше так не делай! Это — дерзость. Раб должен защищать своего господина, но не перед женщинами, и, если тот не может сам себя защитить. Но мне приятно. Иди, проверь комнату, которую для меня приготовили, а я дождусь Аврелия. Нужно решать, что делать с обеими госпожами. Приск вскоре вернулся, оставив жену на попечение ее рабынь. Сел напротив Мартина в тяжелых раздумьях. — Никого не бойся, — ободрил его наместник. — Безумных женщин сейчас нельзя отправлять обратно в столицу. Это будет позором. Как бы у вас поступили с такой женщиной, согласно обычаям? Аврелий метнул в его сторону короткий взгляд из-под нахмуренных бровей: — Отправили бы в дальний храм на лечение. Безумие заразно. — Что же тебя останавливает? — Я здесь родился, вы — другие. Иногда я не могу подобрать слова, хотя хорошо знаю язык. Я боюсь за жену, за сына, которых у меня могут отнять, если я оступлюсь. Квестий Гораций мне все прекрасно объяснил, когда отдавал свою дочь в жены. А сегодня я еще крепче убедился, кто господин, а кто раб его. — Ты ошибаешься, — Мартин поднялся и сел рядом с Аврелием Приском. — Ты — гражданин империи, а наши родовые связи — всего лишь память наших отцов. Если бы это было не так, то ни одна женщина не посмела бы бросить подобное обвинение в лицо мужчине, а уж тем более — наместнику императора, должностному лицу. Обе молодые госпожи безумны. Не будем сейчас гадать, кто наслал на них эту болезнь: боги, ворожеи или яд, добавленный в пищу. Ты знаешь, куда их можно отвезти? — Есть одно место в горах на востоке. Как раз недалеко от Фраата. Отправлю их туда. Туделла меня поддержит. — Тебе будет благодарна не одна Туделла. Я собираюсь отправиться в столицу, меня не будет в провинции некоторое время. А покой и мир нам всем сейчас нужны. Аврелий Приск только казался мягкотелым в присутствии Туделлы или ее отца. Он бы не стал одним из богатейших людей в провинции, если бы не держал своих людей в железном кулаке. Вальсавий счел это признаком надежности. Госпожам оставили только одну рабыню для обслуживания их нужд, посадили в крепкую крытую повозку и под вооруженной охраной увезли на следующее утро. Туделла к середине дня начала улыбаться, и казалось, что отъезд сестры принёс ей облегчение. Мартин с удовольствием поддерживал разговор, а его память надежно хранила слова, произнесенные устами Арьелы: «ты уверяла — он красив, как бог Рес». Возможно, рассуждал наместник, если бы не расчетливость отца Квестия Горация, то он мог бы отдать Туделлу в род Вальсавиев. Однако в то время род Савла владел всем, и права была Арьела, когда упрекала сестру, что та купалась в роскоши, будучи женой старшего сына Манция Савла. Искупалась бы в ней и Арьела, если бы Эймарих проиграл свою войну. Арьела осталась без мужа, опять же — по желанию своего отца. Мартина не сильно тогда интересовали эти политические игры, хотя он прекрасно знал всех отпрысков знатных семей столицы и встречался с многими в военных лагерях и в городе. Сейчас на юге наместничества приобретали опыт службы некоторые из них, хотя в спину им дышали уже новые — сыновья вельмож, находящихся на службе императора и не из таких древних семейств, а некоторые вообще потомки пришлых или вольноотпущенников. «Все изменчиво! — говорили мудрые люди и разводили руками. — Где эти Корвинии, Ланции, Премы, Уфиллы? Пришли новые — Гримы, Грацци, Пуны и Уффии. Воины, а не жрецы». Мартин был во многом с ними согласен, но и помнил слова своего отца, когда на заносчивое «я — Вальсавий!», тот ответил — «ты ничто, если бесполезен для службы империи. Наше государство держится на любимцах богов, но боги не капризны, а слишком расчетливы». Не у всех были такие отцы, как Артемидор Вальсавий. Некоторые юноши считали, что имя рода в добавок к крепкой руке, держащей оружие, является вполне достаточным для постоянного ощущения себя вершащим дела империи. Однако в новые времена быстро выяснилось, что есть руки и покрепче, и не всегда громкое имя может возвести тебя в вечные командующие.