Королевство комедии

      - Алло, Артур, - слышит он. - Это детектив Гаррети. Вы нам так и не перезвонили.       Ах да, они уже звонили вчера. И он так и не взял трубку, потому что у него было странно хорошее настроение для того, чтобы разговаривать с копами – сейчас странно уже вспоминать об этой былой легкости.       - У меня появилось еще несколько вопросов, - продолжает легавый, - по поводу вчерашнего инцидента с участием Клэр Спенсер. Нам нужно поговорить. Перезвоните как можно скорее.       Пошли к черту. У него нет сил думать о том, что вчерашнюю истерику Клэр видела вся элита города, ему сейчас вообще не до нее. Может, стоит позвонить и сказать детективам: «Спасибо, что свели меня с Клэр, она любит сразу переходить к десерту, а так какой от нее толк»?       Артур захлопывает изнутри дверь холодильника, даже не понимая, как к нему вообще пришла идея сюда залезть. Может быть, ему стоит замерзнуть насмерть, чтобы забыть? Не думать о том, что случилось с ним благодаря его приемной матери? Папка с делом Пенни Флек валяется где-то в квартире, отравляет все вокруг своим присутствием. «Демонстрировала чрезвычайно странное поведение». Как и ее приемный сын прямо сейчас.       Он не чувствует холода, но лишь в холодильнике его отпускает бесконечный приступ смеха, из-за которого сосед долбил в стену, как бешеный. Может быть, тело уже не в состоянии с этим справиться? Может быть, еще чуть-чуть, и Артур бы задохнулся собственным хохотом? Ему на самом деле было смешно от того, каким цирком стала его жизнь.       Дверь холодильника открывается резко и внезапно.       - Какого черта? – шипит Артур, и Клэр визжит. Стук в стену возобновляется.       Он что, забыл закрыть входную дверь?       - Ты чего здесь делаешь? – рявкает Артур, вываливаясь из холодильника.       - Ищу попить, красавчик, - пищит Клэр, тащится за ним в большую комнату. – Думала, тебя нет дома. Я и понятия не имела… Ты чего вообще там делал?       - Нет же, - тихо и угрожающе спрашивает Артур, разворачиваясь к ней, - я имею в виду, зачем ты приехала?       - Издеваешься?       Он щелкает выключателем, и свет падает на Клэр. Она снова выглядит почти идеально – голубой костюмчик из пиджака и юбки, почти Джеки Кеннеди*. Лишь уставшее лицо выдает, что недавно все пошло не так. Артур замечает рядом с диваном большую дорожную сумку – Клэр, что ты задумала? Ему не нужна подруга или соседка, и она совершенно не подходит к старомодной обстановке квартиры Пенни, черт ее дери, Флек. Но и особо грубо выставлять ее не хочется. Артур вопросительно кивает на ее барахло, спрашивает:       - Выкинули тебя?       К его счастью, Клэр лишь слегка морщится, мотает головой:       - Что? Нет. Мама подумала, что мне стоит пожить в доме своего сестринства хотя бы до Рождества. Знаешь, чтобы я больше не чудила. Ну, это даже не плохо – с тех пор, как мы встретились, я лишь однажды вспоминала про своих девочек, а ведь кто-то должен тонизировать этих жирух на достойную учебу и общественную работу и раздавать им пизды за неподходящие наряды и связи.       Неподходящие связи? Артур так и представляет, как Клэр трахается с ним, а потом идет тонизировать своих сестренок, и смеется, потому что такой королеве пора на выход. Она громко вторит ему.       - Да заткнитесь вы, сучары! - под вопль своего младенца стучит по батарее сосед.       Артур вспоминает – он должен был перезвонить Клэр. Вчера ей было очень плохо, но ему сегодня еще хуже.       - Да ты сама задира, верно? – ухмыляется Артур; почему бы не найти смешное в дерьмовом? – Удержишь авторитет после того, как мы засветились вместе?       Клэр сверкает глазами:       - Еще как. Никто даже не вякнет, Артур, иначе пойдет стоять перед домом в одних лифчике с трусами. Пять минут – и никаких мыслей про свержение власти.       Она замолкает, словно не знает, что еще сказать. Она – такая же ужасная, как и те парни с Уолл-стрит, но только в другом и только не к нему. Клэр осторожно подходит к нему, обвивает руками, едва дотягиваясь, кладет голову ему на плечо.       - Ой, какой же ты холодный.       Ему не холодно, а у нее горячие влажные руки. Артур думает, рассказать ей про Уэйна было не слишком удачной идеей – она может начать задавать вопросы про то, что он узнал сегодня. Про мать, которая оказалась не наивной и влюбленной, а помешанной, сумасшедшей, одержимой. Он не хочет говорить об этом с Клэр. Она посочувствует, ужаснется, но он просто не хочет делиться самым жутким открытием, жестким провалом в своей жизни, тогда еще толком не начавшейся. Сразу начавшейся криво. Он хочет просто забыть об этом – о том, что был мальчиком для битья еще до того, как осознал себя. Может быть, он вообще хочет забыть Артура Флека.       Он обнимает Клэр в ответ. Она маленькая и хрупкая. Если она будет мешаться, можно свернуть ей шею – это будет не сложно.       Нет, зачем ей? Можно свернуть шею, только не ей.       Иногда Артур размышлял, почему он стал таким, откуда пришла его болезнь. Те приятели Пенни оказались хуже, чем он помнит. Травма головы, ну разве не смешно?       Прекрасная мысль рождается в его сознании, и Артур снова начинает хохотать – это что-то среднее между приступом и смехом над собственной шуткой, но Клэр начинает орать в ответ на стучащего соседа и суетиться вокруг Артура. Она тащит его в спальню, сажает на кровать, поит водой, шепчет добрые слова, пока он ни успокаивается.       Теперь Артур точно знает, чем займется завтра. Куколка обалдеет, не надо ей этого знать.       Он натягивает на себя свитер, потому что наконец-то начал мерзнуть, Клэр сидит рядом на кровати, привалившись к его плечу. Приступ утомил их обоих.       - Боже, я устала, - говорит Клэр, - не спала ни минуты прошлой ночью. Все глаза выплакала.       Артуру хочется отвлечься от своих забот – послушать что-то занимательное, раз чертова Мюррея желания смотреть больше нет.       - Объясни все, что произошло вчера, - говорит он Клэр.       - Затем я и пришла, - отвечает она, выпрямляется, чопорно закладывает пряди волос за уши, кладет руки на колени, словно примерная ученица, отрепетировавшая стишок. – Я хочу рассказать тебе все, чтобы ты лучше понял, что вообще произошло со мной вчера. Понял, почему я с самого начала вела себя так странно. Ты ведь считаешь меня странной, Артур?       - А ты ожидаешь другого? – огрызается он, и Клэр мотает головой.       - Нет. Я помню нашу первую ночь до секунды. Ты не мог счесть иначе. Дело даже не в том, что я никогда ранее так откровенно не просила, чтобы меня трахнули. Надо признаться, что я раньше так и не хотела. Я не забывала о тебе ни на секунду тем вечером, все волновалась, что ты не позвонишь. А когда ты пришел, ты был так жесток, словно сразу знал, что я так просто обожаю.       Надо же, открытие! В вечер выступления «У Пого», когда он был добр с Клэр, когда задумался о том, чтобы открыть ей свое сердце, она была в восторге диком… но меньшем, чем в ночь убийства в метро.       - Артур, - продолжает Клэр, - ты единственный, кто видел меня такой… настоящей. Единственный, с кем я могу поговорить об этом. Всю жизнь я показывала миру столько разных лиц, что никто уже не знает на самом деле, кто такая настоящая Клэр.       Она трет переносицу, пытается, видимо, избежать новых слез.       - Не стесняйся, что уж там. Все свои, - говорит Артур и тянется к комоду матери за носовым платком.       Клэр уязвленно фыркает – ожидала, видимо, больше добрых слов – вроде, как он благодарен ей за доверие, как ему жаль ее. Какой бы она ни была, сейчас Артур не хочет, чтобы она закрылась и ушла, и говорит:       - Я рад, что ты доверяешь мне. Я тоже доверяю тебе.       Она заметно приободряется, и это даже приятно. Хочется забыться и попробовать эти сладкие губки, а не слушать, что они будут говорить, но он понимает, что сейчас не время. Один поцелуй, чтобы она расслабилась, и все. Она мурчит и уплывает даже с этой мелочи; черт возьми, все же быть желанным - это приятно, лестно и ново для него.       - Поговори со мной, ну же, Клэр, - говорит он, заглядывая ей в глаза.       И она начинает:       - Ты, Артур, с самого начала думал, что я с большими странностями, и, надо сказать, что так оно и есть. Я прекрасно это знаю, и из-за того, что со мной случилось, я лучше, чем большинство людей, понимаю себя и могу рассказать, откуда и как что-то появилось во мне и проросло. Я даже не боюсь посмотреть этому в лицо, а ведь все остальные боятся. Даже ты, красавчик – я знаю, оно копилось в тебе долго, ты отмахивался и игнорировал, был хорошим и добрым парнем, пока все вокруг было так ужасно, и вот во что оно все вылилось, верно? Ты сорвался так неожиданно для самого себя, да?       Артур потрясенно кивает.       - А для меня нет, - отрезает Клэр. – Я знала, что переступлю черту. Это было во мне давно, я принимала это, и, когда я увидела, как ты убил их, я ощутила эйфорию и подумала: «Наконец-то, это произошло». Знаешь, из меня получился бы по-настоящему хороший психиатр – лучше, чем из моих родителей. Я ведь все чувствую, и я знаю, что и когда ты мне врешь, Артур. Но твои вымученные фразы на самом деле немного успокаивают меня, заставляют чувствовать, что все еще под контролем. Что ж, и у меня есть недостатки – не в постели я люблю быть главной. И я вижу, ты не любишь меня. Ну, и я такого не испытываю, - презрительно фыркает она, злющие глаза ввинчиваются в Артура, словно два шурупа. – Это не про меня. Знаешь, не углубляясь, я просто скажу, что почувствовала страсть с первого выстрела, - она закусывает губы, глаза вспыхивают еще сильнее, грудь поднимается слишком высоко. Смакует тот момент, понимает он.       - Зажги сигаретку, красавчик, - просит Клэр беззаботным тоном, призванным скрыть тонну груза на плечах. Сигареты лежат рядом с ней, а зажигалка - в кармане штанов Артура. Он слушается ее, словно мальчишка, каким был еще недавно, свою мамочку.       - Конечно, все было бы не так, - продолжает Клэр, делая паузы и глубоко затягиваясь, - если бы не мои родители. Я могла бы испугаться, закричать и убежать, могла бы не лезть в спор с теми долбоебами, но как прикажешь быть нормальной и адекватно реагировать, когда ты не совсем даже человек, а просто проект? Как я могла бы вырасти нормальной, если родители всю жизнь ставили на мне опыты? Нет, знаешь ли, клонирование, пересадка органов и другая нацистская хрень тут не причем. Просто, когда мы были с тобой в больнице, я видела, как ты беспокоишься о своей маме, как любишь ее, и безумно тебе завидовала.       Клэр завидовала ему. Артур вздрагивает. Если бы ты знала, красотка…       - Меня же родили для того, чтобы сделать делом своей жизни, - продолжает она, с силой тушит окурок о пепельницу, берет новую сигарету, отобрав у Артура зажигалку. – Я почти не помню остальное свое детство, но знаешь, что я помню? Долгие изматывающие часы - не мягенькой психотерапии, чтобы скорректировать дурные черты характера, а настоящих жестких допросов. Почти каждый день, вместо внеклассных занятий, вместо прогулок, вместо всего, вместо жизни, постоянно. Почти двадцать пять лет постоянного изнасилования мозга, большую часть я уже забыла. Но мне нет нужды помнить свою раннюю жизнь, Артур, потому что все это записано, - ее голос становится все выше, Артур понимает, что Клэр становится злее с каждым словом, скачет с мысли на мысль. – Знаешь, кто такая Клара? Это вторая я. Мои родители упорно отнекиваются от того, что объектом для них стала собственная дочь – ну так, а кто еще? Ни один родитель не позволил бы сделать такого, Артур! Ни один ребенок не смог бы заменить меня. А имя? Почему они не назвали свою девочку Джейн или Мэри? Клара, чертова Клара! Знаешь, что они со мной сделали, красавчик? Однажды юные будущие доктор и доктор Спенсер решили, что составить полный портрет и жизнеописание одного человека, самое подробное описание отдельной личности – это хорошая идея. Это их мечта, научный проект всей жизни. И, став докторами, они родили маленькую девочку. И им было плевать, сколько боли они ей причинят, – ее голос срывается.       Артур понимает – не зря он стал ее слушать.       - То есть как? - спрашивает он потрясенно, правда не понимает. – Они записывали каждый твой шаг? Каждую мысль?       - По-разному от книги к книге, - Клэр неудачно глотает табачный дым и начинает кашлять, по усталому лицу текут злые слезы. – И почему записывали, сладкий? Все не закончилось до сих пор. То, что я делаю, их интересует намного меньше – по крайней мере, до вчерашнего дня. Скорее, что я думаю, что чувствую. По поводу вообще всего. Чисто физическому развитию тоже уделяется внимание, но меньшее – я давно выросла, все развилось, как надо, не болею, стареть пока не начала. Про секс я вру давно. Передвижения тоже не контролируются - кому вообще нужно читать про то, что ест и куда ходит какая-то обычная девчонка? Да и я все же почти не животное в цирке. Нет, я могу жить своей жизнью, но мой мозг – объект постоянного научного исследования.       В первый раз за все знакомство с Клэр Артура внезапно тревожит чувство стыда – он недооценивал ее боль.       - Они выпустили несколько книг, - продолжает рассказ Клэр. – Каждая называется по имени объекта плюс возраст, который рассматривается в данной книге. Иногда моей единственной радостью в жизни было то, что эта писанина - не какие-нибудь бестселлеры. «Клара Ноль-Три». Младенчество. Они закончили ее достаточно быстро – какие внутренние противоречия могут быть во младенце, какие секреты? Описывай себе его основные характеристики. Физическое развитие, в основном, умственное, конечно, и замах на будущее уже был – характер у меня всегда был не сахар. Многие ученые уже тогда выразили озабоченность тем, что дельце-то неэтичное, что нельзя держать одного человека под колпаком всю жизнь.       «Клара Три-Семь», «Клара Восемь-Тринадцать» - я уже что-то соображала, особенно в третьем томе, но еще толком не умела отбивать атаки Ната и Рут, выкладывала им все подчистую, почти ничего не оставляла себе, и они грабили меня день за днем, осушали, высасывали все силы. После школы другие дети шли по своим делам, я же шла домой пересказывать все свои мысли и сны. Ты даже представить себе не можешь, Артур, как они умели разводить меня на информацию. Из «Восемь-Тринадцать» можно узнать, что я попробовала мастурбировать в десять и по началу вообще не могла остановиться, раз за разом это делала, пока не захлебывалась потом. Мне кажется, такой кайф я сумела вернуть только с тобой. Радость-то какая, что это может узнать каждый! Я проебывалась день за днем, открывалась перед ними, Артур, потому что, когда мне становилось совсем плохо, они умели меня успокоить и поддержать, давали каплю тепла, которого я так хотела, вели себя, как родители, а не как врачи, и я оттаивала, боль отступала, и я снова и снова раскрывалась им на встречу. Чуток любви, потом снова эксплуатация. И так цикл за циклом, я давно сбилась со счета, но иногда понимаю, что ведусь на это дерьмо даже сейчас.       Но знаешь, в чем проебались сами Нат и Рут, Артур, и это окончательно сорвало мне голову? К объекту нужно относиться беспристрастно, а они все же были моими родителями. Уже в «Восемь-Тринадцать» я стала умнеть и замечать, что что-то идет не так. Я начала видеть, что меня не просто выспрашивают, но и пытаются воспитывать, направлять, и на самом деле они делали это и раньше, делали всегда. Это нельзя было совмещать, красавчик. Родители не должны лечить своих детей. И мучить тоже. Я взрослела, отдалялась, а моя сексуальность появлялась и росла, возникали свои дела, рождались секреты, и я видела, как напрягаются лица Ната и Рут от того, что я пересказывала свои эротические сны про каждого из четверых «Битлов». Давление неодобрения стало невыносимым, как и постоянное чувство, что об меня вытирают ноги. Знаешь, «Клара Восемь-Тринадцать» уже была проблемной книгой и вышла не сразу – они уже тогда чувствовали, что что-то пошло не так. Еще бы! В августе тысяча девятьсот шестьдесят девятого мы были в Калифорнии (они хотели посмотреть, как я буду вести себя вне Готэма, на отдыхе) и услышали об убийстве Шэрон Тейт**. И я искренне пожалела о том, что не свалила в «семью» Чарли Мэнсона. Слышал о них, Артур? То массовое убийство лишь укрепило мою уверенность, я жалела, что не успела к ним. Я не хотела причинить боль, я просто хотела быть свободной. И чтобы меня запомнили по чему-то другому, не по Кларе. Может быть, из меня получилась бы миленькая такая убийца, мне было-то всего тринадцать, меня не отправили бы в тюрьму. Меня отправили бы туда, где мне самое место, потому что я сломлена навсегда, и это была бы другая больница - не Аркхем, не в Готэме, не в нашем штате, и Нат и Рут никогда не сумели бы до меня дотянуться, и они бы провалились и были бы преданы позору, потому что все бы поняли, что Клары давно не существует.       Конечно, когда та книга вышла, опять была волна споров о том, стоит ли вообще проводить такие опыты. Конечно, им ничего не запретили. Но это была последняя их сколько-нибудь честная книга, потому что «Клара Четырнадцать-Восемнадцать», моя старшая школа, уже полностью плод моего воображения. Видишь, мне уже скоро двадцать пять, а они смогли причесать эту книгу только сейчас, потому что в глубине души явно знают, что это огромная ложь. Что книжная Клара не равна настоящей Клэр. Из-за нее, из-за нас обеих мы ссорились вчера полночи. Я не знаю, Артур, как они вообще сумели довести новую Клару до ума, как сумели свести нити якобы моего разума воедино. Идиоты думают, что я лишилась девственности на выпускной вместе с Мэтти – какой идиотский штамп! К выпускному я понемногу попробовала и бросила абсолютно все: извращенный секс, разные наркотики, обжорство, пьянство – все, чтобы не чувствовать боли. Но даже это не самое важное – к выпускному я стала такой лгуньей, что любой политик бы позавидовал, и чтобы сохранять этот навык, мне пришлось бросить все остальное. Наркотики здорово притупляют разум, я становилась то вялой, то смешливой, то нервной, однажды заснула во время урока и поняла, что нужно встретить опасность лицом к лицу. И я встретила. Но иногда я боюсь идти на прием, потому что до вчерашнего дня не хотела совершить ошибку. Но теперь поздно – они знают, что что-то пошло не так, а моя ошибка уже со мной.       Я послушно выкладывала им фантазии об обнимашках и поцелуйчиках с Мэтти, а они кивали и записывали, а вечером я дрочила на Теда Банди – представляла, как бы он меня убил и закончил все эти мучения. Я била себя по голове, чтобы изгнать плохие мысли, но я слишком слаба, что по-настоящему убить себя сама, Артур, а вот Тед - красавец. Он заслуживал меня, а я его; в какой-то момент я чуть было не влюбилась на расстоянии. Я заполняла дневничок девичьими мыслями, якобы своими, теми, которые бы уложились в рамки представления о Кларе, теми, которые бы одобрили. Мальчики, с которыми я сидела рядом на переменках, с которыми я смеялась, успели погибнуть во Вьетнаме*** – я говорила о том, что эта война необходима нашей стране и ненавидела себя за то, как Нат и Рут одобрительно кивали, за то, что сама хотела сдохнуть вместо тех парней.       Я пыталась ранить себя, но они нашли следы ударов на голове. Я прекратила - пришлось. Сказала, что упала, носясь по школьному коридору. Уже в средней школе я начала причинять боль другим. У меня всегда были лидерские качества, и они развились в то, что я сама когда-то считала ужасным. Я была королевой школы, стала лидером сестринств в колледже и юридическом факультете и все это время держала всех в ежовых рукавицах, оскорбляла, унижала, пинала, щипала – все, чтобы отыграться за ту боль, что получила сама. У меня никогда не было настоящих друзей, никогда не было большой любви, и ничего этого уже не будет – я дала себе зарок не влюбляться, чтобы не отдавать это Нату и Рут.       - А кто такой Мэтт? – раздраженно перебивает Артур.       - Мой парень, - спокойно отвечает она.       - Значит, ты встречаешься с другим? – он сам не понимает, что его бесит. Клэр, что бы ни говорила, вообще не его, они знакомы-то меньше недели. Она все же как-то сжалась.       - Нет, Артур, - шепчет Клэр. – На самом деле, он уже намного больше увлечен своей коллегой Шарлин и отдалился, слишком долго я с ним играла. Мэтти – это уже скорее мое прикрытие, он сам это понимает. Он слишком хороший, что-то вроде брата для меня. Я даже не могу назвать его Мэттом, только Мэтти. Мы провели вместе всю жизнь. Знаешь, я никогда по-настоящему никого не любила, потому что не должна была. Я могла бы испытывать сильные чувства к Мэтти…       - С меня хватит, - перебивает Артур злобно, - не хочу этого слушать.       - Погоди, красавчик, - поднимает руку Клэр. – Я же не люблю Мэтти, это он когда-то слишком любил меня, а потом охладел, ведь мы вместе уже восемь лет, и ему когда-нибудь захочется найти настоящую пару. Мои чувства очень теплые, дружеские, но не более. Я даже не могу поговорить с ним о том, что меня беспокоит, он про Клару-то почти не знает, потому что он слишком хороший, ничего не поймет. А я урод, Артур. Я не способна любить, как нормальные люди, потому что не смогла бы сохранить свою любовь для нас двоих.       - Почему, почему же, - наконец перебил ее Артур, задавая тот вопрос, что не задал бы еще две недели назад, - почему ты не уйдешь от этой ужасной нечеловеческой жизни?       - Я не могу, сладкий, - отвечает она, - не вижу выхода. Не знаю, как можно жить еще, куда поехать. Мой интерес к этому отбили еще в детстве. И они меня купили. Посмотри, как я живу, Артур. Мои родители – всего лишь госслужащие, пишущие малопопулярные книги. Всякий раз, когда я лишь делала намек на то, чтобы бросить, Нат говорил мне в лучшем случае: «Это дело всей нашей жизни, Клэри», - а в худшем: «Разве весь город платит тебе за то, чтобы ты бросила нас, Клэри?» Как будто я просила их становиться коррупционерами, да еще и брать сверху деньги Уэйна. Я не хочу и дальше разрушать Готэм. А вчера? Я знаю, твои лекарства могли бы пойти на мою рождественскую развлекательную поездку, я просила отца вернуть твои программы, и в ответ услышала лишь: «Нет, но зачем тебе? Мы же все это делаем ради тебя». Когда-то они решили задобрить меня таким высоким уровнем жизни, какой я сама не потяну. Я ни дня не работала и никогда не жила бедно, Артур, именно ради своего освобождения я и хочу стать адвокатом.       «Ну прости, я не могу быть твоим богатым мужем и вытащить тебя, Клэр».       - Какая все это ерунда! Если бы они действительно хотели что-то сделать ради меня, то вместо летней стажировки отправили бы меня в Хэмптон****, чтобы я переждала краткий интерес к «Кларе Четырнадцать-Восемнадцать», а не вываливали бы это все мне на голову без предупреждения. Нат и Рут слишком соскучились по славе и обсуждениям.       Артур никогда не слышал, чтобы кто-то, даже комики, говорил о себе так много, но Клэр прерывается. Зевает. Спрашивает:       - Красавчик, а у тебя остались какие-то таблетки закинуться?       - Все кончилось, - мотает головой Артур.       - Хреново тебе, да? А выпить есть?       - Алкоголь нельзя мешать с таблетками, - отвечает он, и Клэр усмехается:       - Теперь-то какая разница, Артур? Я просто хочу поговорить еще, но мне нужно заправиться. Может, кофе, чай? Я пить хочу.       От матери (Пенни) должен остаться чай. Он обещает посмотреть, выходит на кухню. Кидает пакетик в чашку, ждет, пока вскипит чайник, курит. Возвращается в комнату и видит, что Клэр спит, зарывшись носом в подушки, сохранившие запах Пенни, ноги свешиваются с кровати, словно она заснула сидя. Артур снимает ее светлые полусапожки и нормально укладывает Клэр. Вытягивается рядом на другой стороне кровати, думает, надо бы сменить эти наволочки. Касается теплой ткани жакета Клэр. История с ее родителями откровенно мерзкая, думает Артур, и Клэр лишь дальше испортила его настроение. Осадок такой неприятный, что жить не хочется. Она здорово отвлекла его от собственных мрачных размышлений, но и думать о ней по-настоящему сил нет.       У Артура никогда не было домашних животных, но он думает, что иметь рядом с собой Клэр, наверное, все равно, что иметь такую зверушку – пользы мало, но тепло, понимание и ласка присутствуют. Она – все равно что роскошная белая кошка дорогой породы. Рука Артура забирается под пиджак и еще какой-то слой ткани под ним, касается теплой кожи, гладит ее. Клэр выгибает спину – точно, кошка. Артур прижимается к ней бедрами, носом утыкается в шею, ощущает сладкий ягодный аромат. Чувствует, что начинает возбуждаться, убирает светлые волосы с белой шеи и слегка кусает ее. Клэр стонет, сосок, до которого он уже успел добраться, твердеет, но она не просыпается даже после заигрываний его языка с мочкой ее уха.       Артуру хочется кончить на ее обтянутую светлыми колготками ногу, но он сдерживает себя, а Клэр начинает хныкать, словно уставший ребенок, отпихивает руку Артура, переворачивается на другой бок и утыкается лбом в его грудь. Черт с тобой, думает Артур, закрывает глаза и тоже засыпает.       Когда он просыпается, свет в спальне не горит, постель пуста, и Артур едва ли помнит, что произошло ранее вечером. За окном шумит ливень. Из большой комнаты доносятся какие-то стенания и всхлипы. Он думает, пусть милашка Мэтти приезжает, утешает Клэр, а потом они катятся вдвоем с лестницы, но встает и идет в другую комнату. Она сидит на диване, закутавшись в его одеяло, курит его сигареты, ноет, голова склонена над папкой. Папкой с делом Пенни Флек. «Являлась угрозой жизни собственному ребенку». Какого хрена, Клэр? Артур подскакивает и грубо вырывает папку из ее рук.       - Артур, я… - начинает она, реснички слиплись от слез. Он не хочет слушать. Она слишком долго лезла не в свое дело. Думала, что может помочь, и лишь делала ему хуже.       - Даже не смей, - Артур не повышает тон. – Просто вали отсюда, Клэр. Я приютил тебя не для того, чтобы ты рылась в моих вещах.       - Я… я случайно нашла, Артур, но послушай!       - Я не желаю слушать! – кричит, наконец, он. – Ты все портишь, Клэр, убирайся! – он бросает папку об стену, и фотография побитой Пенни мягко подлетает к его ногам.       - Артур, - стонет Клэр, - это все тоже может быть неправдой. Уэйн мог лгать, а доктор Бенджамин Стоунер, врач твоей матери – это друг и бывший наставник отца, мой дядя Бенджи, и он тоже тот еще старый воришка.       Зря Артур вообще начал жить надеждой на то, что его жизнь может стать лучше. Ни Клэр, ни Томас Уэйн не облегчат его жизнь. Никто не сделает его мир другим. Зря она сказала то, что сказала.       Артур открывает входную дверь, хватает чемодан Клэр и с силой метает его во тьму коридора. Выбесила, сука. Она так и застывает с открытым ртом. Говорит скорее потрясенно, чем сердито:       - Артур, какого хрена? Там ведь мой плеер.       - Ничего, купишь новый, - усмехается он. – Ограбь кого-нибудь для этого. Ты избалованная ебнутая дрянь, у которой никогда и не было крыши. Тебе ведь даже не пришло в голову то, что после парней в метро я мог убить и тебя.       - Не приходило! – она все еще пытается быть честной, а еще и выйти победителем. – Я знаю, это тоже странно. Просто с тобой я впервые за долгое время ощутила настоящую человеческую радость, поняла, что хочу жить! Я хочу быть честной с тобой, Артур.       - Я тоже буду с тобой честен, Клэр, - он почти прижимает свое лицо к ее и видит уже страх. - Поэтому вали отсюда, пока не доебала меня окончательно и все еще жива. С тобой было очень приятно, красотка, а теперь ты мне больше не нужна.       И добивает ее:       - Может, выебать тебя напоследок?       Конечно, после таких слов она должна убежать, самоуважение же еще у девочки осталось. Конечно, так оно и происходит.       - Ну ты и скотина, Артур, - Клэр хватает плащ с вешалки и убегает вслед за своим чемоданом. – Ненавижу тебя! – орет из коридора.       Он все еще сверлит злым взглядом дверь, когда слышит громкий стук. Клэр? Конечно же, нет.       - Флек, еще раз твоя телка будет греметь в коридоре по ночам, я ее с лестницы спущу!       Сосед, чей младенец не дает покоя нескольким этажам. Который был в восторге от внешности его куколки. Артур смотрит в бледные тупые глазки. Зачем этой жалкой твари вообще жить? Клэр хотя бы пыталась поддержать Артура… Она уже лучше многих, стоило быть с ней таким жестоким? Надо обдумать.       Он хватает соседа за майку и притягивает к себе, выплевывает ему в лицо:       - Если ты хотя бы посмотришь на эту девушку, ты будешь лететь не отсюда, а с башни Уэйна, понял?       Тот даже не смеет скандалить – возможно, видит в лице Артура кого-то, кто пока что не имеет имени.       - То-то же, - говорит Артур и разжимает руку. Улыбается. Смеется. Эта небольшая проделка пришлась бы ей по вкусу.