Королевство комедии

      Руперт Папкин стал для Готэма новым Мюрреем Франклином в то непростое время, когда Джокер отбывал срок в Аркхеме, а Клэр – в квартире своих родителей. Выйдя на свободу, Джокер не раз посмотрел новое вечернее шоу – личность нового ведущего была ему интересна не только потому, что тот занял эфирное время и студию его прежнего кумира.       Около четырех лет назад имя Руперта Папкина, называвшего себя королем комедии, прогремело на всю страну, и когда-то Артуру Флеку не понравилось то, что учудил по телеку Руперт – похищение и удерживание в заложниках нью-йоркского аналога Мюррея, Джерри Лэнгфорда, казалось ему запредельной дерзостью и глупостью. Уже тогда мечтавший о стендапе Артур не мог и вообразить того, что когда-нибудь сможет не только сделать что-то подобное, а, не имея даже подобного намерения, усовершенствовать номер Руперта - убить своего Джерри. Когда-то Артур даже обрадовался тому, что наглеца Папкина сцапали и отправили в тюрьму – обрадовался радостью благонадежного гражданина.       Джокеру же Руперт скорее нравится, чем нет – нравился до шоу Клэр. Джокер, в отличии от старины Артура, понимал и желание быть королем по жизни и то, что артиста в себе не удержишь.       В своей написанной в тюрьме знаменитой автобиографии «Король на одну ночь» Руперт выражал любовь и почтение Джерри Лэнгфорду, которого до сих пор считал своим другом и наставником. После того шоу Джокер прочитает «Короля на одну ночь» десятки раз подряд – Клэр могла бы посмеяться над тем, что он наконец-то раскрыл хоть какую-то ее книгу. (Джерри Лэнгфорд же, все эти годы полыхавший ненавистью к Руперту, скажет, что всегда ожидал подобного, будет иметь глупость порадоваться исходу шоу - это в свою очередь не обрадует Джокера).       Читая затрепанную книгу раз за разом, Джокер будет думать о том, должен ли он поблагодарить Мюррея Франклина за то, кем он стал. Решит, что должен – но также, как Пенни Флек и Конрада, воспоминания о котором воскресило выступление Клэр. Должен – но иногда, после очередной неудачи, он думает, что лучше бы всего этого бы и не было.       Джокер мысленно поблагодарит Мюррея Франклина. И добавит: «Как же хорошо, что я убил тебя».       Ночь шоу Клэр станет для него той самой ночью, к которой Джокер будет мысленно возвращаться спустя многие годы, благодаря которой он станет еще более настоящим собой.       Но в тот сентябрьский вечер тысяча девятьсот восемьдесят первого года бывший Артур Флек прильнул к телеку, ни о чем подобном и не подозревая. Он думал – это ее обычная выходка, быть может, попытка привлечь его внимание или вернуть любовь толпы. Он ничего не угадал.

***

      - «Лучше быть королем на одну ночь, чем дураком по жизни». И знаете что? Я совершенно с ним согласна! Вы, наверное, удивляетесь, где же Руперт? Почему он не смог меня представить? Я справлюсь с этим сама. Меня зовут Клэр Спенсер, и я рада быть с вами сегодня вечером!       Она подходит почти вплотную к камере. Места ведущего и его гостей уходят из кадра, остается одна Клэр на фоне яркого красного занавеса, изменившего студию Мюррея до неузнаваемости. Прожектор фокусируется на тоненькой фигурке в широком белом костюме – тебе кто-нибудь говорил, что белый цвет на камере сделает тебя еще бледнее, милочка? Впрочем, она прекрасна, несмотря ни на что. На ее лице он не видит и тени сомнения, улыбка полна покоя. Клэр цепляет микрофон на стойку, достает из кармана карточки, какие иногда использовали комики прошлых лет.       Публика аплодирует Клэр – Джокер знает, что перед их глазами зажгли табличку «Аплодисменты», а они слишком тупые бараны. Может, они даже не знают, кто она.       - Я пересматривала ту украденную минуту славы Руперта сотни раз, и я так четко запомнила то, что все зрители подумали, что он шутит, - продолжает Клэр. – Может, по-настоящему, может, нет, но все смеялись, когда Руперт сказал, что похитил и связал Джерри Лэнгфорда, и поэтому назавтра люди будут считать его сумасшедшим. Я повторила этот номер, - вздыхает Клэр. – Украла и усовершенствовала. Я похитила Руперта Папкина и связала его. И, нет, не надо хлопать. Эй, там! Отключите, отключите эти дурацкие таблички. Я хочу знать настоящую реакцию.       Клэр отбрасывает карточку, делает паузу перевести дыхание. Джокер готов поклясться, что слышит белый шум телевизора – так тихо становится в студии; готов поклясться, что слышит, как колотится его собственное сердце. Он догадался, что что-то пошло не так в ту же секунду, как не увидел Руперта, но настоящее похищение… Во-первых, она не могла провернуть это одна. Она снова долго что-то делала за его спиной.       Во-вторых, отчетливо понимает он, теперь она сядет. Руперт сел – ФБР сцапало его еще до начала выступления. Отсидел он, правда, почти три года вместо шести – но кто отпустит Клэр раньше за примерное поведение?       Ох, милая Клэр, думает Джокер, зря ты украла чужой номер. Пуперт будет страшно недоволен.       - Не поймите неправильно, - продолжает Клэр по карточке, - нам с Джокером очень нравятся Руперт и его шутки, - она поднимает глаза на зрителей, тепло улыбается. – Джокер иногда специально позже выходит из дома, чтобы посмотреть «Шоу Руперта Папкина». Впрочем, это все в прошлом. Мы больше не живем вместе. Вернемся к хозяину шоу, которого я так любезно отсюда вытурила. Руперт, Руперт Папкин. Я терпеть не могу издевки, мы с Джокером не таким юмором занимаемся… Ладно, ладно, вы правы, - реагирует на выкрик из осмелевшей студии, - я сама никаким юмором не занималась. Но почему, скажите, это так смешно? Так тупо, но вместе с тем так смешно то, как другие коверкают имя и фамилию нашего дорогого друга! Палкин – подходит для Готэма. Пампкин – а, это только в октябре. Поппер – это просто ой. Пипкин – ниже пояса у нас вечные ценности. Но мое любимое – это Пуперт Рапкин. Я как-то раз оговорилась, а Артур смеялся до слез, мне было так приятно его рассмешить. Потом он назвал меня Флер Клек – как думаете, мне нужен такой псевдоним? Артур был хорош – подразнил меня кольцом, так легко и беззаботно. Уебок! – некому обвинить Клэр в непристойности, даже оркестр не играет, подчеркивая тишину, внося атмосферу прокуренного «Пого» в шикарную студию Пуперта с этим интимным полусветом, красным бархатным занавесом, греческой статуей безрукой Венеры, сидящими за отдельным диваном картонной красоткой Лайзой Минелли и картонным же Джерри Лэнгфордом. Она просто отбрасывает карточку и продолжает. – А с его именем что можно сделать? Фартур Алек? Фартук Лех?       Не смешно. Это детский юмор, легкомысленный, на уровне «Дурак – Сам дурак». Такой понравился бы Карнавалу и его публике, но явно не зрителям «Шоу Руперта» или Мюррея.       - Смотрите, не перепутайте Джокера со своим польским дедушкой! – предупреждает Клэр, в зале слышится несколько смешков. А вы бы смеялись, думает Джокер, если бы оказались на шоу, которое захватила какая-то психопатка? Артур бы посмеялся – чтобы не злить ее; вполне возможно, ей бы не понравился его смех.       Очередная карточка отброшена в сторону.       - Недавно я подумала о том, чтобы найти себе нового парня, - продолжает Клэр, - но в позапрошлом году меня уже постигло жуткое разочарование в любви – Тед Банди женился на той женщине в жутких очках и с жуткой челюстью – Кэрол Бун. Да, я понимаю, - выставляет она вперед руку, - нужно быть хорошим человеком и порадоваться за молодоженов, но мое второе имя тоже Энн, и так и хочется написать Теду: «Ох, милый, тебе даже не придется запоминать новые инициалы!» - еще пара неуверенных, постыдно быстро оборвавшихся смешков. Шутки про настоящего сексуального маньяка слишком провокационны. – Как будто бы он те уже запомнил! – голос Клэр лучится радостью, карточка сменяется следующей.       - А принц Чарльз? Женился на девушке по фамилии Спенсер. Диана – по алфавиту мое имя раньше, жаль, что меня не было в том справочнике прелестных леди. Я тоже могла бы стать самым милым личиком чьей-то монархии, - улыбается она, кокетливо поднимает глаза. – Но даже Джокер говорил, что я жуткая сука. Поэтому-то я и была его милым личиком.       И вот, в мире, где один красавчик, а другой – принц, мне достается Джокер, - она больше не смотрит в подсказки. – Нет, поймите меня правильно, для меня Джокер – красавчик и абсолютно точно принц Готэма. Да, мозги влюбленной женщины могут видеть то, чего нет. Есть это или нет, кстати, вам решать, девочки. Решайте правильно. Решите, что нет – я могу разозлиться. Решите, что да – уххх, могу сильнее, – она делает страшное лицо, публика натянуто посмеивается.       Когда-то Джокер слышал версию о том, что стендап – это самый позорный способ саморазоблачения, и он понимает, что Клэр сейчас занимается именно этим – рассказывает про свою убогую жизнь. Но ведь самоирония - это не ее. Когда Вуди Аллен смеялся над тем, что он мелкий невротичный еврей, Клэр лишь растерянно приоткрывала рот. А еще она почти не видит свою публику. Обращается, но при этом не обращает внимания на обратную связь, озвучивает что-то вроде шутки в своем понимании, но не дает народу времени на то, чтобы даже вздохнуть, не то, что уж посмеяться.       - Иногда я думаю о своей маме, - продолжает Клэр. - Что делала она в пятидесятых? Училась и строила карьеру. Что делаю я в восьмидесятых? Я влюбилась и бросила колледж. Влюбилась. Влюбилась, как в романе! – она корчит рожицы, люди хихикают. – Если бы Джокера объявили бы богом, я бы построила церковь и родила бы младенца Иисуса – только вряд ли это было бы так непорочно. Ладно, ладно, не надо так гудеть.       Да, на такой возмущенный ропот даже тебе сложно не обратить внимания, Клэр. Но все эти люди, пришедшие на «Шоу Руперта» - с чего они ожидали только безопасные шутки? Мюррей требовал, чтобы не было мата и открытой непристойности - но так ее пока и не было. Ну и публика у тебя, Клэр.       - Всю свою жизнь я обещала себе не влюбляться. Я терпела, буквально потом обливалась, но отстранялась, как только мне начинал кто-то нравиться, даже если парень был хорошим. А если уж он был плохим… О, да, вы понимаете меня, девочки, - смеется она. – Был один парень, Митч, уже сдох. Изнасиловал меня, когда мне было пятнадцать, только тогда-то я этого не поняла, подумала, что все нормально, и встречалась с ним еще не раз. Он был жутким козлом, и я была на грани того, чтобы сильно запасть. Что, уже скорчили свои морализаторские рожи? Но да мне плевать. Вас что, вывезли из какой-то протестантской секты? Идите нахер! Сегодня я в последний раз выступаю на телевидении и буду говорить все, что захочу.       Как же жаль, что любовь не работает по принципу крана. Тогда я могла бы годами сливать всю эту мерзость по капле, и меня не переклинило бы так сильно в двадцать четыре года. Ох, как же сильно я влюбилась! Все, чего мне хотелось – смотреть в его глаза до конца жизни, и какие там есть еще романтические клише? Мы их вроде все испробовали. Мы гуляли по прекрасному закатному Готэму – правда, вокруг бились витрины и головы копов. Он защищал меня от козлов, которые меня обижали – однажды я пришла домой и обнаружила на ковре своей комнаты труп своей мамы; жаль, сверху не было бантика. Мы занимались любовью всю ночь напролет, и я была вся в синяках, потому что сама выбирала, что буду делать со своей жизнью, и потому что с ним я была сама собой, и потому что мне все это нравилось, и это была любовь. Джокер не ломал мою жизнь, не портил ее. Мое счастье с ним было странным, но оно было, и я бесконечно благодарна за то, что успела его познать.       Интересно, почему вас, дрочеров, так сильно возмущает красивая женщина, занимающаяся сексом ради своего удовольствия? Потому что такая прекрасная желанная вещь ускользнула именно от вас, никогда бы не послушалась бы вас, никогда бы даже не посмотрела на вас? О да, ребята, я это умею – умею не быть просто чьей-то собственностью. Я все же никогда не забывала о себе, держала рамки, делала то, что мне нравится – а когда он доломал меня до того, что все рамки потерялись, и я стала уже даже не такой красивой и умной, то выгнал меня обратно к отцу. Потеряв себя, я стала чаще расстраиваться, и Джокеру это не нравилось. Я не нравилась ему любой. Девушки, подумайте, над чем бы мы смеялись и плакали, если бы не было наших прекрасных мужчин?       Лучше бы мы с Джокером просто занимались сексом. Я свернула шарик своего клоуна еще до первого свидания – и собачкой, и цветочком. Давайте, посвистите мне! Выкусите! Мой мужчина всегда умел меня рассмешить, говорил мне, что я лучшая в постели, а я думала: «Милый, это не комплимент, если сравнивать с теми двумя с половиной инвалидками, что тебе давали до меня».       Свист и, наконец-то, настоящий смех. Джокер смотрит на ее неприличные жесты, раскованную позу, слушает уверенную речь, за которую в реальной жизни ее уволокли бы со сцены, и понимает – студия Мюррея, тьфу, Руперта, недалеко. «Я могу пойти туда и пристрелить ее в прямом эфире»… Его лицо горит под гримом, когда Клэр говорит, что она сразу поняла про «двух с половиной инвалидок», потому что в начале их отношений он «тыкал, словно искал Бразилию на карте».       - Это вовсе не смешно, - говорит Клэр внезапно серьезным голосом, смотрит на карточку. – Хотите посмеяться над Джокером, сначала посмотрите на человека, к которому вы сегодня пришли. Не спорю, Руперт – душка. И он был даже бесконечно вежлив сначала, воспринял это как прикол, как попытку Джокера – да, да, конечно же его, а не мою! – поиграться с ним. Руперт на самом деле умничка – он не боялся, что Джокер убьет его, потому что знал, что сам не протягивал язык куда не надо. Черт, волновало бы меня это – подумала бы, что сегодня мне крышка. Кстати говоря, вы когда-нибудь замечали, насколько Руп похож на Мюррея? Просто вылитый, только лет на тридцать моложе!       Ох, вы бы видели Пуперта, когда он понял, что я собираюсь увести его сегодняшнее выступление. Он пришел в такую ярость, что я просто оторопела – а ведь я жила с Джокером и должна бы привыкнуть! Выступить – это самое важное в его жизни, важнее, чем сама жизнь. Руперт – воплощение нашего ужасного города. Средней паршивости талант, громко орущий о том, что он возомнил себя королем. Я что-то не заметила, что Джерри Лэнгфорд действительно хотел вот прямо жениться на Пуперте, как тот себе напридумывал. Нет. Руперт совершил один восхитительно страшный поступок и только благодаря этому внезапно оказался на коне.       О ком это ты говоришь, Клэр?        - И я сейчас говорю не о Джокере, если вы подумали об этом, - продолжает Клэр. – Вы, публика, сами посмотрите на себя. «Шоу Руперта» совсем другое, чем «Шоу Мюррея», здесь часто лажают не зрители, а ведущий, гости его частенько перешучивают, и вы сами знаете, зачем вы пришли сюда – вы пришли посмеяться над Рупертом. И чем в таком случае вы все отличаетесь от Мюррея, который позвал Артура на шоу, чтобы посмеяться над ним?       Она же не хочет перестрелять весь зал?       - Смотрите, вот живет неплохой в сущности парень, умеющий скрывать всю боль внутри себя. А затем он раз за разом сталкивается с такими, как вы, с такими, как мы все – с Мюрреем, со мной, слишком ебанутой, чтобы обратить внимание на добродушного мужчину. С теми, кто лишь смеется и не понимает и всегда готов ударить первым. И в итоге он становится тем, кто есть. Руперт похищает Джерри. Артур убивает Мюррея. В Готэме нельзя прославиться добрым способом. Поэтому я здесь. Вот и вся сказка.       Но есть отличие. Джокер талантливее, из клоунов он выбился в настоящие короли, тогда как король Руперт так, увы, и остался клоуном для вас. Прости, Руперт, ты мне реально нравишься. Джокер показал вам свою жесткость больше, чем Руперт, и поэтому вы восхищаетесь им сильнее. И все же он намного, намного глубже. Он не назначил бы якобы жестокого глупенького Руперта ведущим, чтобы одновременно привлечь знаменитость и вызвать насмешки и тем самым повысить рейтинг канала. И поэтому, я уже говорила это и повторю – вы не заслуживаете Джокера. Руперт лишь хотел изменить жизни людей смехом, Джокер их изменил.       Он все еще чувствует острый обжигающий стыд. Но… Клэр, это было намного глубже, острее, интереснее твоего стандартного: «Я люблю тебя».       - Можете сказать, что я все еще влюблена, мне плевать. Это правда. Мне столько всего хочется сказать и сделать сегодня, - растерянно говорит Клэр, перебирая свои карточки. – Но у меня осталось так мало времени. Мне… мне нужно немного передохнуть перед следующим актом. Три минуты. Запускайте рекламу.       На экране появляются сигареты «Статтон».       В его влажной ладони все еще зажат выпавший из конверта с письмом ключ. На трясущихся ногах Джокер ковыляет в подъезд, открывает соседнюю квартиру. Он чувствует, как рубашка липнет к потной спине. Он не понимает, что думать в целом и что думать про каждое ее слово. Он успевает еще до окончания этого ролика – привязанный к стулу пленник с заклеенным ртом тоже должен слышать каждое слово Клэр. Артур предполагал встретить его здесь, но видеть перед собой второго короля комедии за год немного странновато. Черт возьми, Клэр права – он действительно очень похож на Мюррея!       - Пуперт! – изумленно выдыхает Артур и сдирает скотч со рта короля комедии.       Клэр перенервничала – это была долгая рекламная пауза.

***

      - Я думаю, вам уже надоело видеть перед собой идиотку, - продолжает Клэр, - но мне на это похер. Я говорила? Ну, скажу еще раз. Мне похер. Сегодня мое последнее выступление. Артур всегда говорил мне, что я несмешная, хотя сам смеется над шутками Руперта. Признаюсь, у них обоих ебанутое чувство юмора. Думаю, им вдвоем было бы интересно. Я же сегодня хочу пошутить так, чтобы вы заплакали. Признаюсь, стендап это не мое, поэтому нам придется говорить предельно серьезно. Поговорим о худшем. Нет, не о готэмских коррупционерах – хотя потом можно и о них, точнее об одном из них. Поговорим о более мелких уродах. Давайте поговорим о родителях. Нет, не о моих. О моих я уже сказала самое главное, смотрите шоу Анны, - Клэр убирает карточку от глаз, вздыхает. – Когда-то я хотела помогать людям. Я никому не рассказывала об этом, даже Артуру. Он никогда бы не спросил. И никогда бы не поверил. Ему легче видеть меня плохой, но я просто хочу, чтобы он знал, что так было не всегда.       Когда я пошла в старшую школу, моя мать решила, что нам нужно быть еще богаче, не обязательно разбирать меня на дому, и она перешла на полную ставку в лечебнице Аркхем. И каждый день после школы я ехала туда, мы говорили, а потом я бежала оттуда со всех ног. Аркхем пугал меня первые два года старшей школы. Но потом я решила остаться. По вечерам я взахлеб читала книги, утащенные из родительских кабинетов. А до этого врала, что поеду домой, легко уходила от охраны, а сама бродила по Аркхему, разговаривала с пациентами, выслушивала их истории. Кажется, кто-то из них хотел меня убить, но ведь это лечебница и для преступников, стоило такого ожидать. Но я узнала много запертых прекрасных людей, которые были не виноваты в том, что жизнь обошлась с ними так несправедливо. Кто-то был закрыт там по злому умыслу других людей, и это было самое печальное. О ком-то было просто некому позаботиться.       Я видела и человека, который постоянно смеялся. Это был не Артур Флек, я долго думала, но все же это был не он. Зато потом, когда я встретила Артура, я не испугалась. Любая бы испугалась. Я же просто сказала: «Ну и ладно. Попей водички». И подумала: «Ты мне явно нравишься».       После школы я решила стать психиатром, но если пациенты принимали меня, то доктора – нет. Они знали все про эти паршивые книжки, «Клару С Того-то по Того-то», знали каждый мой мелкий тогда еще реальный секрет про мое детство, и их сочувствие и интерес были невыносимы, просто невыносимы. Я закончила школу и пошла в колледж, но все равно первые два года продолжала приезжать и постепенно пришла к иной мысли. Что, если это не людей снаружи нужно защищать от пациентов из Аркхема? Что, если на самом деле все наоборот? Если бы мы с Артуром остались тогда в Аркхеме, разве эти ядовитые люди сделали бы нас теми, кем мы стали?       Артур, я знаю, что ты смотришь, и ты подтвердил для меня то, что тогда я не ошибалась. И я очень хотела бы напоследок извиниться за все то дерьмо, которое ты пережил из-за меня, - Клэр закрывает лицо руками, и Артуру кажется, что она плачет. Она размякла, понимает он, расслабилась, выдала свой секрет. Она не собиралась говорить о родителях, но сразу же нарушила обещание. Она давно не смотрела в свои карточки.       Клэр потеряла форму, но она быстро собирается, поднимает голову, встряхивает волосами. Быстро идет к месту ведущего, по дороге говорит:       - Люди делают из других людей чудовищ. Я покажу вам монстра, создавшего монстра. Представляю вам нашего первого и последнего гостя, Конрада…блин, - смеется она, - я забыла фамилию.       Играет обычная для «Шоу Руперта» интерлюдия, и двое рослых парней из команды клоунов выволакивают на сцену того, кого Артур Флек не видел с трех лет, не помнил до тридцати трех и предпочел бы больше не видеть. Не упоминая имени, он говорил о нем с Клэр. Рассказал, что начал вспоминать. Рассказал секрет, который она хочет поведать всем. Гребанная сука.       - Конрад – имечко миллионера, - говорит Клэр, с отвращением разглядывая немытое седое трясущееся существо на месте гостя – непонятного возраста, неопределенной внешности. Пенни была плоха последние годы, но все же сохраняла человеческий облик. Конрад же явно трезв в первый раз за долгие годы. Наверное, он был трезв в последний раз еще до рождения Артура. «Быть может, ей тоже что-то в этом нравилось, - сказала ему Клэр, когда он спросил ее. – Наверное, у Пенни было тоже очень тяжелое прошлое. Или же она просто не видела другого выхода». Артур в это вникать не желал.       Конрад порывается встать и прекратить свое участие в шоу, но двое клоунов не дают ему это сделать.       - В списке херовых родителей этот – мой номер один, - говорит Клэр. - Мне тут в руки вернулась пара папочек из Аркхема, и я почитала статьи про то, что этот парень творил в начале пятидесятых со своим пасынком… или сыном, кто знает? – внезапно она подмигивает экрану. – Знаете, в обществе жить херово, но ведь твоя семья должна тебя от этого общества защищать! А что делал Конрад? Эх, мои родители плохи, но они никогда не били меня трехлетнюю головой о батарею и не оставляли меня инвалидом. Разве что душевным. Готэм, посмотри на этого человека! Конрад, улыбнись Готэму. Вот он, город, твое лицо до недавнего прошлого – озлобленное, пропитое и бесконечно несчастное. Знаете, у этого уебка есть и родная дочка, Эми. Ей восемнадцать, она, кстати, очень красивая и милая, и она в Аркхеме, потому что кое-кто совал свои гадкие пальцы и не только. Мы не в суде, Конрад, и я не дам тебе возможности оправдаться. Последние тридцать лет твоей жизни тебя никак не оправдали! – кричит Клэр. – Ты должен заплатить за все, что сделал!       И все происходит, как в тот раз, но при этом меняется местами. Из нее мог бы получиться потрясающе смешной в своей убогости комик-пародист, думает Джокер. В ней хватает для этого боли. Клэр выхватывает из кармана пистолет и стреляет: первый выстрел в пах, второй – в голову. Конрад отшатывается от нее, словно Мюррей от Джокера. Вот только Клэр не нервничает, не мечется нервно по сцене, не трясет ногами. А публика орет, захлебывается воплями.       - Не пугайтесь, ребятки, - говорит Клэр, откидываясь в кресле, закидывая ноги на стол, стирая с лица мелкие капли крови. – Он у меня не первый. Помните, я говорила, что Джокер защищал меня от моих врагов? Потом я соврала. Это я убила свою мать. Выкуси, папа! – перекрикивает она толпу, размахивая пистолетом. Занервничала. – Хотите цитат великих людей? Это мне больше нечего терять! Это моя жизнь сплошная комедия о хорошей девочке в суровом мире! А ну заткнулись все! - выстрел в воздух. Тишина. - Никто не покинет здание! Я не психически больная одиночка, которую никто не замечал, и с которой обходились как с грязью. Я психически больная привилегированная жительница Готэма, а теперь и предводительница небольшого такого отряда из славных парней, которые послушают только Джокера…       Она продолжает что-то орать, но Джокер не слушает ее. Перед глазами все плывет. Конрад, гребанный Конрад. Артур Флек многое вспомнил, сидя на цепи в Аркхеме – грязный пол, руки там, где не надо было, батарею в собственной крови, крики Пенни, удары по голове. «Твой чертов щенок все воет, Пенни». А потом, после удара, он засмеялся. Не смог вспомнить, почему – может, чтобы показать, что он все еще счастливый и радостный мальчик; может, так пришла его болезнь. «Так он еще надо мной и издевается?» Удары, бесконтрольные удары. До этого руки на его теле – Клэр, ты знала это? Он начинает судорожно вспоминать, видел ли когда-то в ее взгляде необоснованную жалость. Но проблема в том, что он не помнит. Он вряд ли обратил бы на такое внимание, даже не подумал бы, чего она снова ноет.       Тебе так было важно не быть жертвой, Клэр. Ты готова была признать, что тебе нравится любой ужас – только чтобы думать, что у тебя все еще остался контроль над ситуацией, над собой, над своей жизнью.       Она не назвала его имени. Не сказала, кого раньше мучил Конрад. Но разве есть еще на свете человек, за кого Клэр Спенсер сейчас переживает? За какую-то Эми? Нет, за кого-то, кто раньше был пасынком или сыном Конрада. И Пенни Флек.       И разве только Джокер понимает, что теперь люди не забудут Клэр, и, глядя на Джокера, они смогут вспомнить, что? Что он революционер? Что он поднял Готэм? Да. А еще – что он объект страсти яркой чокнутой девчонки. Что девчонка талантливее и способнее его, что на юмористическом шоу она пошла дальше Руперта, дальше Джокера. «О, это Артур Флек, а вот Клэр Спенсер… удивительная, но психованная, а еще убийца! Но удивительная!» Но нет, даже это уже неважно. Теперь все вспомнят, что Артур Флек - жертва домашнего насилия. «Понятно, почему он вырос психом». «Ой, и то, что он ее пиздил – это же типично для таких, да?» «Мог бы быть умнее и не повторять ошибок своего отчима!»       «Тебе так важно было не быть жертвой, Клэр. Поэтому ты сделала жертвой меня».       В телевизоре бешено хохочет Клэр. Она на месте Мюррея, а там, где когда-то сидел Артур, скоро начнет разлагаться Конрад.       - Черт возьми, ребятки! – кричит Клэр. – Я впервые за последний месяц хочу есть! У кого-нибудь есть гамбургер? Дайте мне пожрать! – кричит она в сторону кулис, вскакивает с места. – Реклама! Нам всем нужно что-то переварить и вернуться!       Джокер вынимает из кармана нож и начинает разрезать скотч, которым Пуперт прилеплен к стулу. Она говорила, что ее славные парни подчинятся только ему.       - Внизу мои люди, - говорит Джокер. – Сейчас мы пойдем вниз, и они вернут тебя на студию. Я сам не поеду.       - Боишься выглядеть мстительным любовником? – спрашивает Пуперт.       Он прав. Если он сам заявится на шоу, то выставит их двумя дураками, шутами, устраивающими кукольный театр на потеху толпы. Джокер что, будет должен забавно дубасить Клэр по голове, а она будет возмущенно ойкать, или как?       - Ты выставляешь себя на посмешище, - огрызается Джокер, - не я. Давай, верни себе свое шоу. Она же здорово разозлила тебя, Руп? Давай, въеби ей.       - Это как? – спрашивает Руперт.       - Со всей силы. Кулаком в морду. Всеки ей. Вымести свою злость на эту суку. Унизь ее. Покажи ей, кто главный на шоу, а кто всего лишь жалкий воришка.       - Это неприемлемо! – восклицает Руперт, разводя руками. – Я уважаю тебя, ты можешь просить меня, о чем угодно, но не об этом! Я не могу бить даму, даже если она меня похитила!       - Ты откажешь мне? – хмурится Джокер. – Нужно ли мне объяснять, почему это плохая идея? Давай, Пуперт, ты здоровый мужик. Скажешь, что ты от меня, ребята свалят, а сама эта мелочь тебе ничего не сделает. Ты ей нравишься, в тебя она не пальнет.       На самом деле, думает он, у Руперта нет выбора. Он может отказать Джокеру и получить пулю в лоб. А может ударить женщину Джокера на глазах у всех зрителей и получить пулю, потому что Джокер впрягся ее защищать и защищает. Очень жаль, Джокеру нравилось твое шоу, Пуперт, но… Клэр ведь права, и Руперт получил такую популярность лишь потому, что был наглецом и совершил отвратительное похищение. Кому он был бы интересен, если бы до сих пор, как Артур Флек ранее, пытался бы пробиться со сцены задрипанного комеди-клуба?       Он сидит перед телеком уже в одиночестве, пытается переварить произошедшее, но этот кусок явно застрял еще в горле. Смех раздается в тишине, вскоре он сменится плачем.       Потом он будет мучить себя вопросом – виноват ли он сам в исходе шоу? И если виноват, то насколько? Он будет прокручивать в голове каждую минуту «Шоу Клэр», пересматривать его раз за разом, думать обо всех поражениях, что произошли с ней после провального аркхемгейтского выступления. Легче было бы думать, что она сама была виновата во всем. Что виноват Пуперт. Виноваты все собравшиеся на студии клоуны. Но когда Джокер начинал думать о том, что виноват именно он, смех, старый смех Артура, возвращался к нему даже через много лет, когда Джокер уже почти забыл и о смехе, и об Артуре, и о Пенни, и о Клэр.

***

      Все могло бы сложиться иначе, если бы он не отпустил бы Пуперта. Если бы студия находилась не в пятнадцати минутах езды от их квартиры. Даже если бы наемные клоуны Клэр имели бы больше преданности ей, чем страха перед Джокером, и не впустили бы короля комедии по первому же его слову.       Последняя рекламная пауза заканчивается. Гостя шоу уже убрали с его места. Ведущая, заканчивающая облизывать пальцы, смотрит в камеру с легким недовольством.       - Я же просила две секунды, Эрни, - недовольно тянет она с набитым ртом, вытирает руки о салфетку. – Блин! Ну да ладно. Совсем немного вам осталось меня слушать, ребята. Я долго думала, как соединить две мои любимые рубрики – «Херовые родители» и «Готэмские коррупционеры». И вот что придумала – я хочу поговорить о персонаже уже сдохшем, но при этом достаточно эпическом и явно достойном упоминания. О человеке, давшем имя нашему движению, спасибо ему большое, - в ее руке остается буквально пара карточек, но Клэр откладывает их и достает из кармана пиджака свой блокнот. – Встречайте, наш дорогой друг Томас Уэйн!       Интерлюдия играет, но на сцену никто не выходит. Лишь Клэр перемещается по студии, присаживается на диванчик между двумя картонными фигурами. Остальные их друзья – Мэрилин Монро, Кларк Гейбл, Рита Хейворт – с улыбками пялятся на нее.       - Что вы говорите? Рады быть здесь, Томас? – спрашивает она у картонного Джерри Лэнгфорда. Смеется. – Хорошо, хорошо. Продолжим веселиться, Лайза. Знаете, мне так нравится сегодня быть здесь с вами, что я начинаю думать остаться на сцене. Давайте сначала я отвечу на парочку звонков от наших зрителей! Подключайте связь! Ах, черт, - она вынимает из кармана брюк пистолет, небрежно бросает его рядом с собой на диван.       Первый звонок Клэр сразу же сбрасывает. Копы, говорит она. «Совсем не вижу смысла с ними говорить».       Второй звонок: «А вы думаете, с Джокером все кончено?»       - Не знаю, милая, - отвечает Клэр. – А ты претендуешь? Забирай! Под конец тебе будет прилетать абсолютно за все. Но сегодняшнее шоу… Может, для него это что-то поменяет.       Он так и не понял, что это значит. Она все же ждала, что он сам придет за ней на шоу, не Руперт? Хотела вернуться? Ждала разговора? Думала, что он будет ей благодарен за все это? Да, она извинилась, но Конрад... Но Томас...       - Я не понимаю, что у нас с Джокером, - признается Клэр. – Но у меня есть время решить до конца шоу. Эй, можно ручку? Можно?       Ему стоило сразу же сесть в машину и поехать, думает он позже, смотря, как Клэр чертит что-то в своей последней карточке. Хотя все равно бы не успел.       Третий звонок: «Ты, чертова убийца…» Клэр хихикает:       - Ну если что, мне всегда есть куда вернуться!       И последний звонок:       - Расскажи про Томаса Уэйна.       Кто это был? Кто-то из «Пого»? Радость вспыхивает в ее взгляде, нет, это не просто радость – это благодарность. Ее труд кто-то, наконец, оценил.       Она открывает блокнот и начинает говорить. После яркой второй части шоу в компании Конрада это звучит несколько занудно – Джокеру, как, наверное, и большинству зрителей, не особо интересно, как отмывал деньги уже сдохший Томас.       - Вы, наверное, удивляетесь, почему я выбрала именно Томаса? – спрашивает Клэр. – Поверьте, для меня это был самый очевидный выбор, - она встает, начинает нервно расхаживать по сцене, помахивая пистолетом. Камера нервно дергается вслед за Клэр – видимо, она успела напугать операторов. – Кажется, сынок его Брюс до сих пор живет неплохо? Ох, ребята… Если бы вы знали… Я бы вам сказала. Я такое бы вам сказала, - хихикает она. – Я хотела что-то сказать… но вот что, я совершенно забыла! Я хочу снова поговорить об Аркхеме. Ох, любимое место в мире. Как-то раз у меня там был отличный секс, а еще это место, куда Томас Уэйн любил ссылать неугодных. За последние три месяца я узнала о троих людях, которых покойный доктор Бенджамин Стоунер лечил достаточно жесткими методами – внушением ложных воспоминаний, запугиваниями, электрошоком, потому что Томас платил ему огромные суммы. Что-что? Нет, имена жертв я не раскрою. Да, даже у меня есть этические соображения. Некоторые участники этих событий еще живы, и я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал от моих слов, - грозит пальцем Клэр. Она расхаживает по сцене свободно, вольготно, словно человек, скинувший с ног гири. Он видит, как Клэр раскачивается на высоких каблуках белых сапог, привстает на пятке, балансирует на грани. – Поверьте, это один из самых страшных секретов, которые мне когда-то попадали в руки, и я хотела бы обсудить его явно не со всем миром, - Клэр пронзительно смотрит в камеру, и Артур прекрасно понимает, к кому она обращается. Джокер вскоре забывает об этом секрете. Делает все, чтобы забыть.       - Да, мне есть еще чем заняться после шоу, - серьезно говорит Клэр, затем расслабленно улыбается, отшвыривает пистолет в угол сцены. Берет последнюю карточку, перечеркивает ее и отбрасывает в сторону. Подходит к месту сцены, где Мюррей обычно прощался со зрителями, раскидывает руки и начинает:       - Я закончила. Тащите меня в Аркхем. Спасибо за внимание, народ Готэма! Быть может…       Руперт вышвыривает Клэр из кадра так стремительно, что даже Джокер не понимает, что случилось, а красоточка даже не успевает сделать обиженное личико. Король комедии же явно не обращает ни на что внимание. Пуперт тяжело дышит, начинает монолог:       - В моем детстве в Клифтоне, штате Нью-Джерси…       Джокер ждет, что Клэр сейчас встанет и набросится на Руперта, вложив всю свою малую силу, и начнется смешная драка большого пса и маленькой шавки. Ничего не происходит. А после двух шуток студия Руперта наполняется криками зрителей, которые глушат выступление короля комедии, и тот начинает кричать на них в ответ. Что-то не так, думает Джокер, видя, как Руперт, не обращая внимание ни на что, кроме своего монолога, пытается удержать разбегающуюся толпу.       Только из записи того шоу так и не удалось бы понять, что случилось. Бывшие клоуны Клэр опускают экран профилактики.