Королевство комедии

      В тысяча девятьсот девяносто втором году, когда Клэр мертва уже почти одиннадцать лет, Джокер встречает Харли. Их первая встреча проходит сумбурно – она склоняется над ним, накачанным под завязку какой-то наркотической дрянью, и он изумленно выдыхает:       - Клэр?       Галлюцинации от аркхемских медикаментов бывали единственными в его жизни, и тогда Джокер действительно забывает, что сейчас уже не восемьдесят первый. Это потом он понимает, что Клэр сейчас было бы тридцать шесть, и она никак не могла бы выглядеть, как Харли. Это потом он видит, что вообще-то единственное, что объединяет его девочек – длинные светлые волосы (а еще ущербность и он). Это потом он понимает, что во внешности Харли есть то, чего не было у Клэр – хотя и не такая на самом деле и нуждается в папочке, но выглядит она взрослой. Низенькой Клэр с ее тонкими ручками-ножками только двух хвостиков не хватало, чтобы выглядеть абсолютным ребенком, а если бы при этом она еще и умылась, Джокер точно прослыл бы за педофила. Харли – соратник боеспособнее Клэр. Она спортсменка, бывшая гимнастка, Клэр же могла разве что попрыгать на своих занятиях аэробикой, да и то частенько от них отлынивала. Харли не умеет делать настолько злобный взгляд, даже если злится на Джокера, но ему и не нравилось, когда Клэр начинала разыгрывать из себя обиженную принцессу. Харли тоже любит, но меньше спорит, редко бьет в ответ и уж явно никогда не лезет в его «менеджеры». Иногда пытается проявить самостоятельность – но это скорее напоминает краткие моменты помутнения рассудка.       Одурманенный, Джокер забывает, что перепутал своих женщин при первой встрече со второй из них. А вот Харли этого не забывает. Сначала, когда они еще были в Аркхеме, но все уже шло к другому, он ради пробы вспоминает Клэр на сеансе. Открывается ей, так сказать. Годы сделали Джокера более наблюдательным – он замечает рябь на лице Харли. Не то забавное обиженное выражение, как у Клэр – ну так эта девчонка никогда не была столь избалована богатыми родителями; батя-алкаш и слабовольная мать не способствовали такому. Харли никогда не была и не стремилась стать королевой, пусть даже и на одну ночь. Джокер замечает эту рябь. Делает выводы. В следующий раз он говорит о Клэр больше – делает так, чтобы Харли стало его жалко. Еще жальче, чем уже было. Ах, как давно это было, а он сам не знает, оправился или нет, никто не спрашивал, все другие врачи – полные дебилы, а он вовсе не может разобраться в собственных эмоциях!       К чести Клэр – она никогда не стремилась стать спасительницей, скорее сама толкала его палкой к Джокеру, к еще худшей версии себя, хотя и не стала главным катализатором. У Харли спасательная херня бывала поначалу, когда она была еще скорее доктором, чем собой – но мечты о простой хорошей жизни вдвоем проскакивают и позднее. Его это бесит.       Потом, когда они уже живут вместе, Харли говорит, что видела все передачи с Джокером и Клэр, еще когда была школьницей, и очень впечатлилась. Ну, конечно, думает Джокер, девчонка считала их крутой парой. А потом сама попала к тому из этой пары, кто выжил. И возненавидела того, кто умер, но остался с ними – вряд ли пятнадцатилетняя мисс Квинзель жаждала такого поворота событий. Вообще, Джокеру все это даже нравится – память о Клэр держит Харли в тонусе; красотка смогла давать пизды другой девчонке даже из могилы – в какой восторг она бы пришла! Особенно ему нравится, как именно Клэр тонизирует Харли – его арлекин нервничает, но при этом у нее не возникает мысли потягаться с красоткой или им самим в собственных достижениях. Он признает – жить с личностью было интереснее, чем с приспешницей*.       Больше всего ему нравятся те моменты отчаяния Харли, когда она думает, что сколько бы ни прошло лет, сердце Джокера занято, и так будет всегда. Если она ведет себя плохо (а даже если и нет) ему достаточно лишь слегка опустить улыбку и сказать: «Ах, Клэр! А вот Клэр…», - и Харли уже горит негодованием. К сожалению, совсем тупой назвать ее нельзя, все же бывший психиатр:       - Она хотела покончить с собой! – как-то раз в разгаре очередной ссоры выплевывает она ему в лицо. – Лишь под конец шоу передумала! Видишь, до чего ты ее довел, козел?       Джокер знает: хотела ли Клэр покончить с собой или нет, для всех интересующихся - дело спорное. Те карточки, которые были с ней на протяжении шоу, достались лишь Джокеру. Та, последняя, где надпись «Убить себя», сначала была испещрена вопросительными знаками, а затем и вовсе перечеркнута – тоже. Его верные, верные клоуны взорвали к чертям ненавистную студию Мюррея-Руперта, как только полиция и скорая убрались оттуда с телом Клэр и осознавшим все рыдающим Пупертом Рапкином под ручку. Джокер благодарен, что это не попало на пленку, но потом он сам увидел тело – выбежавший из-за кулис Руперт отшвырнул малышку Клэр так сильно, что она повалилась вперед, и ножка одного из штативов моментально пробила ей висок. Патологоанатом сказал Джокеру, что ей не было больно. Что она даже не поняла. Что для нее это было всего лишь выключением света. Джокер понадеялся, что так оно и было. Ему же первое время словно выключали свет каждую секунду.       Он вспоминал, как нечаянно убил парнишку-консьержка. Ударил его головой об пол, и тот умер - какой забавный повтор! Потом они пытались оправдать сами себя; он не мог полностью оправдать себя в том, что не поехал тогда на шоу вместо Руперта - он так и не узнал, понимает ли это Харли. И от этого он смеялся – сначала арлекин пытается выяснить, в чем дело, потом сдается.       Сколько еще домов полыхало той ночью, Джокер не знает. Он даже не помнит, сразу ли осознал, что Клэр больше не придет – помнит лишь, что впал в дикую кровавую ярость, и ночь шоу почти стерлась из его памяти. Это тогда он бродил всю ночь по Готэму, рыдая и не стесняясь этого, или это было месяцем позже или в годовщину ее смерти? Он не помнит, но, когда со вкусом рассказывает об этом Харли, ее лицо вытягивается. Сучка явно прикидывает, будет ли он так сокрушаться по ней, думает Джокер. Говорит Харли, что будет – надо когда-то сделать для нее что-то милое. Ее лицо озаряется тупым блаженным восторгом.       - Твоя сучонка ненавидела себя больше всего на свете, - шипит Харли ему когда-то потом, - иначе она не связалась бы с тобой.       - Тогда то же относится и к тебе, – заливисто хохочет Джокер. - Что ты делаешь рядом со мной, Харли?       И она затыкается.       Надо признаться, к моменту встречи с Харли Джокер уже намного меньше вспоминал Клэр, чем это бывало в первой половине восьмидесятых. Это было слишком болезненным воспоминанием. Кажется, с годами он все же справился. Кажется, к девяностым он перестал мучить себя воспоминаниями о старых «близких» Артура Флека. Почти.       Но встреча с Харли будит Клэр – сначала по собственному желанию Джокера, а затем та сама приходит все чаще, приводя за собой Пенни, Конрада, Томаса Уэйна, смех, и Джокер еще сильнее ненавидит Харли как ту, кто заставила его вернуть всех их. В какой-то момент его накрывает – становится невыносимо. Харли скулит где-то рядом, но ему вовсе не надо, чтобы она лезла в его душу. Надо сказать, она хуевый профессионал. Джокер сожрал ее за несколько часов общения. Чем она, в таком случае, может ему помочь? Клэр могла бы – жаль, она не стала доктором. В какой-то момент Джокеру кажется, что его золотые деньки прошли, как будто новая постоянная женщина, появившись рядом, высасывает его силы. Потом постепенно он снова начинает управлять своими призраками, хотя с Клэр это тяжелее всего.       Чуть менее тяжело было с Томасом. Карточки – не единственное, что попадает в руки Джокера после смерти Клэр. Ее тетрадь – второе по значимости. Он внимательно читает все карточки – «П-Руперт», «Пошутить про Теда», «Пошутить про принца Чарльза», «Убить себя», многие другие; на них было далеко не все, что она сказала в тот вечер – и становится понятно, где была постановка, а где искренность. Тетрадь, в которую она записала свою последнюю шутку, он не открывает. Сразу сжигает – от Клэр осталось достаточно и без этого, он не хочет знать. Она сказала бы ему после шоу, а если не сказала бы, он рано или поздно вспомнил бы, распсиховался, нашел бы ее и выбил бы из нее правду. А может и не пришлось бы искать – может, они бы снова сошлись. Может, дальше мучили бы друг друга точно так же, как он сам сейчас мучит Харли. Иногда он думает, что ему пришлось бы убить Клэр в ту же ночь, потому что она единственная точно знала, кто его отец. Может, ради них, он смог бы забыть, что она знает – до первого срыва.       Он вспоминает, наутро после убийства Рут она жаловалась – сама до смерти боится, что скоро умрет. Она все равно вскоре умерла бы, пытается успокоить он себя. Она перешла или пыталась перейти дорогу слишком многим влиятельным людям, а под конец ее защищали либо те немногие клоуны, кто воспринимал ее отдельно от Джокера, либо те, кого она (как убого!) купила за деньги Натаниэля – все разбежались, как только увидели Руперта рядом с клоунами самого Джокера. Он думает – на шоу она говорила, что ее «славные парни» послушаются только его. По ее велению? Как сильно Клэр ждала своего Джокера в ту ночь?       Но худшим было даже не это. Через несколько дней после ее смерти Джокер искал место, где Клэр провела свои последние дни, и нашел следы там, где все начиналось. Квартиру, где она жила, будучи еще лишь королевой своих сестричек, а не всего Готэма рядом с ним, было не узнать – и виноваты были не клоуны. Он ходил по квартире, трогал небрежно раскиданную одежду, поломанные и кое-как склеенные тюбики косметики вперемешку с засохшей картошкой фри, и не видел своей Клэри в этом разрушении и отчаянии. Она была вполне себе умиротворена, когда хотела покончить с собой, и, кажется, ей стало не до всего остального. Руперт сказал Джокеру, что во время похищения Клэр была милой с ним – насколько она ждала своего блаженного покоя, раз даже перестала грубить?       Он никогда не был здесь один, да и она, видимо, задержалась лишь на пару дней, но успела натворить все это. На кровати лежал томик стихов Сильвии Плат** – но она никогда не любила поэзию и «всякие сопли». Среди всего этого разгрома было легче поверить в то, что она больше никогда не собирается зайти в эту комнату. Он подобрал с пола большую серую сумку, открыл ее, и все стало очевиднее – белый порошок забился в разодранную подкладку. В последние недели ты вернулась к своим отчаянным школьным привычкам, Клэр. Хотела более радостно пережить последние дни? Потом он найдет дилера, к которому она обратилась, и, хотя парень не виноват в том, какая клиентка ему попалась, выбьет из него всю дурь – на будущее, да и из собственной ненависти к химическому изменению сознания. Тогда же он просто открыл ящик прикроватной тумбочки и отшатнулся, увидев небрежно раскрытую опасную бритву с парой ржавых пятен. Он вспомнил синяки на ее теле. Вспомнил тот случай, когда она ударилась головой (или ударила сама себя, все же решит потом он) об зеркало так, что оно свалилось со стены – тогда он не обратил на это внимания. Надо было принести ей лед, хотя бы помочь встать, а вместо этого он просто ушел, оставив Клэр на полу ванной в собственной крови. И Джокер (Артур?) задохнулся от накатившего на него сильнейшего чувства вины. Сидя на кровати, где он впервые переспал со своей девушкой, он хохотал, думая о том, насколько сам виноват в том, до чего дошла Клэр в последние недели своей жизни.        Долг перед Харли обязывает его периодически ронять пару слов о бывшей подружке; Клэр – это та тема, что бесит Харли сильнее всего, и с годами бесит все сильнее. Однажды вечером, уже в девяносто шестом, он слушает, как та, обезумевшая от ревности к мертвой и оттого непогрешимой сопернице, рыдает в ванной, и понимает – он слишком затянул. Надо попытаться вернуть Клэр там, где ей и самое место. На задворки не его памяти, а памяти человека, которого когда-то звали Артуром Флеком, и которого можно было, если вдуматься, назвать так даже в день смерти Клэр. Чувство вины толкало этого человека на странные поступки - иногда уже при Харли Джокер посматривает те документалки, что сняли после ее смерти; их никогда не сняли бы без его подачи.       Самым тяжелым моментом стало одно из похищений из Аркхема, которое для него организовывает Харли. Она забирает его сразу же после поступления, но Джокер уже накачан под завязку. Он просыпается посреди ночи, в одной из безликих каморок, которые они используют как квартиры, и видит ее. Клэр поднимает голову, смотрит на него, улыбаясь.       - О, ты очнулся, мистер Джей! – говорит она; несвойственное обращение не смущает его.       - Это ты, - выдыхает он, на него накатывает облегчение.       - Я, папочка, - кокетливо хихикает она и довольно визжит, сметенная его поцелуями.       - Моя, моя, моя, - шепчет Джокер, лаская тело Клэр, и Харли стонет, когда он делает все в точности так, как любила Клэр.       - Эй, полегче, - все же говорит она, и в тот раз он слушается.       Наутро она, вся раскрасневшаяся, поглядывает на него влюбленным взглядом, шепчет, что это была их лучшая ночь. Харли так и не понимает, что той ночью он любил не ее, а Джокер, стыдясь своего глюкнутого порыва, дает ей затрещину и снова замыкается в себе.       Прошедшая ночь беспокоит его, и тогда, в конце девяносто шестого, Джокер снова решает забыть Клэр, забыть о смехе, бросить всех своих призраков. Очень жаль – но всегда можно доебать Харли чем-то другим. Он пока что не знает, чем – другие случайные женщины очень мало интересуют Джокера, удивлен, что Харли-то, еще одна молодая-красивая, приебалась на его голову, а до нее у него партнерши не было, лишь случайный мало удовлетворяющий секс с ебанашками-фанатками, когда становилось совсем невмоготу и начинало давить на мозги. Да, с женщинами не прокатит, но пока не подвернулось что-то более интересное, всегда можно давить на ее больные места – так он делал еще с Клэр. Он сможет снова о ней забыть. И забывает.       Под конец не остается никого – ни Клэр, ни Пенни, ни Томаса, ни Конрада. Под конец город считает его чудовищем, а не спасителем. Улыбка становится все краснее, и город плачет и стонет - как попавшая к тому, кого так хотела, Клэр – и задыхается от ужаса, и мечтает, чтобы его спас уже кто-то другой. Даже Харли иногда смотрит на Джокера с невосторженным ужасом.       В восемьдесят первом Артур Флек был раздавлен горем и давил своим горем всех тех, кто обидел Клэр хоть чем-то. На самом деле единственным, кто выжил, стал Мэтти – и даже не потому, что в восемьдесят втором они с женой окончательно покинули Готэм. Просто Мэтт действительно оказался хорошим парнем.       Джокер понимал, что хотел бы убить их всех еще множество раз, хотел бы сам придушить Рут. Клэр это бы не понравилось - она всегда приветствовала то, что он был не просто машиной для убийства всех подряд. У Харли же нет выбора, она никуда не денется, у нее лишь два выхода - пуля в лоб или штативом в висок от Руперта. Но Руперт мертв, а от пули Джокер ее тщательно бережет - Харли никогда не страдает больше, чем может вынести. Пара добрых слов, капелька тепла и участия, Артур на вечер после Джокера месяцами - и она плачет от счастья. Именно так поступали родители Клэр. Нат и Рут многому его научили.       Первой жертвой стал Руперт – его голова была расколота в кашу, в которую Джокера самого же и стошнило после того, как его ярость чуть-чуть спала.       - Я не хотел! – кричал и плакал Руперт. – Я не хотел так сильно толкать ее! На самом деле я даже не хотел бить ее, как ты сказал! Я просто не мог так поступить! Но она украла мое шоу, и я вспылил!       А для тебя шоу важнее самой жизни, Руперт.       - Ты же понимаешь, каково это!       Джерри Лэнгфорд позволил себе пошутить, что всегда ожидал, что Руперт кого-то убьет, чтобы выступить. Он выпустил и парочку ядовитых шуточек про шлюшку-Клэр – Джокер ненавидел такие шутки и без связи со своей девушкой (мертвой, тогда ему еще иногда приходилось поправлять себя). Он бы завалился к Джерри на шоу, но не хотел повторять свои же трюки, поэтому пришлось прозаично убить его по пробуждении в собственной кровати в обнимку с лошадиной головой – по совету Клэр Артур когда-то посмотрел неинтересного ему прежде «Крестного отца»; потом Джокер решил, что он все же выше передирания сцен из фильмов.       Охранник Зак порезал ей руку – Джокер отрезал ему обе руки и натравил на них суперкрыс на глазах же у Зака. Потом ужаснулся, поняв, что никогда такого не делал и вроде не собирался делать.       Иногда случались моменты, когда он буквально чувствовал, как летит с катушек. Например, как с Натаниэлем. Мусорная забастовка продолжалась, и он нашел ответ на свой же давний вопрос – может ли мусор насмерть завалить не очень высокого взрослого мужчину? Оказалось, может. Перед Рождеством, когда скандал с Рупертом и Клэр слегка улегся, Джокер услышал новость – после всех праздников Натаниэль вернется к прежней должности – и ощутил такие ужас и бессилие, словно на его плечи опустили целый Готэм, а он совсем не справился, и последний год его жизни прошел зря. Он не хотел убивать Натаниэля из уважения к Клэр, но другого выхода не было. Потом он узнал – его обманули. Противники Натаниэля пустили такой слух, потому что решили, что потерявшим женщину Джокером будет легко манипулировать. Что ж, он все узнал и сделал с ними то же, что и со своим несостоявшимся тестем – и больше никто не пытался провернуть подобное.       А затем он сделал то, чего никогда не сделал бы для Клэр, будь она еще жива. Сделал из-за терзавшего его тогда бесконечного чувства вины. Сразу после гибели Натаниэля, пока их имущество не успел взять себе город, Джокер вернулся в квартиру так быстро и внезапно умершей семьи и забрал все кассеты с выступлениями Клэр. Потом посмотрел их – без страха, ведь главный секрет она оставляла для телека, если вообще знала его в то время. Очарованный, Джокер провел много часов, слушая каждое слово Клэр, даже когда ему было неинтересно, или он что-то не понимал – он просто не мог оторвать взгляда от своей куколки, сначала чуть более скованной, а потом все более и более наслаждающейся и радующейся вниманию публики в «Пого». Он знал, что должны были остаться еще письменные записи, и нашел их в полу комнаты Клэр в бабушкином доме. Он прочитал все со страхом, что найдет, что-то еще, но нет – главная тайна личности Артура Флека осталась в том блокноте, который он уничтожил, как доктора Бенджамина Стоунера, как Пенни, как Клэр – как всех, кто знал эту правду.       А потом он сделал главное – он собрал все кассеты и записи в одну большую посылку и от имени Клэр отправил их в «Нью-Йорк Таймс»; знал, что с Готэмом связываться не стоит. Он десять раз особо подписал, кому принадлежало все расследование, но первая из очень сильно нашумевшей серии статей «Как коррупция разрушила Готэм» вышла только с именами журналистов – кажется, никто не хотел связываться с настолько спорной личностью. Что ж, почему было Джокеру не отправиться в рабочую поездку? В редакции «Таймса» вняли посланию – и со второй статьи не забывали упоминать Клэр так часто, как это было нужно; ребята очень не хотели лишиться своей редакции и своих голов, и больше из Готэма Джокеру выезжать не приходилось.       После этих статей город встрепенулся, и другие головы полетели во все стороны – но лишь в переносном смысле. На какой-то момент Джокеру показалось, что они с Клэр добились всего, что хотели, и это вдохновило, окрылило его. А потом все вернулось на круги своя, нет, стало даже хуже; вторая половина восьмидесятых ознаменовалась для Готэма таким наплывом мрази, что Джокер понял – методы Клэр были слишком гуманны и оттого бесполезны. Он же был прав еще у Мюррея.       Когда-то Джокер уничтожил ее успех, затем его вернул, и с тех пор личность Клэр прославилась так, как она мечтала об этом при жизни. Началось с малого, с того, что ее взбесило бы – Натаниэль и Рут не успели дописать переосмысленную «Клару Четырнадцать-Восемнадцать», но жадный издатель выпустил и то, что у него уже было, и в Готэме, да и за его пределами, недоделанную и уродливо обрубленную книгу расхватали за милую душу. Такая же судьба постигла и прежнюю версию про хорошую Клару, да и все предыдущие тома. Даже Джокер пролистал книги про детство и прочитал последнюю – сначала с трудом, изумляясь забористому вранью в старой версии и позевывая от скуки на обоих. Потом же он иногда ловил себя на мысли, что цепляется за какое-то предложение в новой книге и раздумывает над ним часами – в такие моменты ему даже становилось жалко, что Нат и Рут не закончили дело своей жизни.       Но намного важнее было другое. Она была бы безумно счастлива, если бы была жива (а он был бы безумно зол), но после статей в «Нью-Йорк Таймс» Клэр Спенсер признали личностью, отдельной от Джокера, и личность эта была интересной. Поразительно, что к двадцати пяти годам она удостоилась стольких толкований. Нет, конечно, мнение о Клэр как о «шалаве Джокера», «клоунской подстилке» и «сраной БДСМ-щице» было вполне себе живо, но оно больше не было единственным. Если уж говорить о плохом, то убийство Конрада и, возможно, Рут (Нат отрицал с пеной у рта и посеял сомнения), вызывало куда больше обсуждений. (Тех, кто пытался связать его самого с Конрадом, Джокер быстро заткнул – а затем на ворованные деньги отправил его дочку Эми подальше от Аркхема и Готэма). Впрочем, убийство Мюррея тоже вызвало неприятие в некоторых кругах, но многие были только «за» - эти же многие оказались «за» убийство и домашнего мучителя Конрада.       Так Клэр стала не только мазохисткой и убийцей – теперь она стала поборницей справедливости, бесстрашной исследовательницей правды, нашедшей собственный путь к изменению города рядом с такой одиозной личностью, как Джокер. Про нее сняли документальные фильмы – один из создателей даже пытался взять интервью у Джокера, но тот лишь добродушно посмеялся и прогнал чудилу; он никогда не стал бы обсуждать Клэр с кем-то помимо Харли. Тон фильмов был вполне себе нейтральный, и те больше внимания уделяли ее расследованиям, а затем «Кларе» - создатели были слишком благоразумны, чтобы углубляться в тему Джокера. Может, именно благоразумие не позволило им смешать Клэр с грязью – он не знает.       Тед Банди сказал, что ему понравилось последнее шоу Клэр. Ему был приятен ее интерес. Он выразил сожаление, что не знал ее. Джокер взбесился на пару дней, но сдержал свое раздражение. Просто успокоил себя мыслью: «Все равно такой убил бы тебя, Клэр». Ричард Рамирез*** признавался, что запал на нее: «Никогда не видел столь отвязной сучки». Это стерпеть было уже сложнее, но Джокер проглотил свою обиду – связываться с приговоренными к пожизненному заключению маньяками, которых охраняли всем миром, ради чести мертвой дамы, было выше его сил, да и не целесообразно.       Восьмидесятые закончились, время шло, и Клэр стала историей, еще одним странным персонажем поп-культуры, как и он сам (жаль, ее образ был не таким броским, как у Харли) - только она уже была подзабыта, а он нет. Даже поменяв направление, перестав выдумывать себе оправдания, окончательно убив Артура, Джокер знал – его собственные дела, те, которые были в начале, переосмысливают, часто не в его пользу. Восьмидесятый год, тот, в который он начинал, был назван самым жестоким годом**** в и так кровавой истории США – увы, временное отделение Готэма спровоцировало не только усиление революционных настроений, но и всплеск преступности во многих штатах. Артур такого бы не хотел, Клэр такого бы не хотела, но так оно и случилось. А еще она была права – подъем клоунского движения принес Готэму не только радость, но и огромные потери. «А сколько граждан Готэма мы убили ненароком, не зная их, никогда не видя лично?» - когда-то спросила она у него, и он с ужасом отшатнулся тогда.       Но не отшатнулся бы теперь. Артуру просто не приходили в голову некоторые последствия его действий, Джокер же понимает большее. Оставшись один, он в свободное время вместо того, чтобы залипать в глупые передачи, делал то, что Клэр так долго ему рекомендовала – он больше времени уделял новостям, учился хорошо драться, обращаться с разным оружием, хорошо водить. А еще он очень долго учился нормально думать – видеть множество вариантов, знать наперед, просчитывать людей. Он много читал то, что она ему оставила – политика, психология, кое-где история и философия. Часто он ни хрена не понимал и в раздражении херачил книжкой об стену, но вскоре стал разбираться, хоть в колледж иди. Кроме явной практической пользы, все это здорово отвлекало от мыслей о Клэр.       Помимо лучшего понимания происходящего в мире к Джокеру пришло многое другое. Да, теперь он не отшатывается в ужасе, услышал о множестве случайных жертв. Теперь он даже не брезгует добавить еще. Самый жестокий год – год становления самого жестокого человека. Для него только поэтому. И малышке Харли достался совсем другой мужчина, чем малышке Клэр. Когда-то он становится таким клоуном, от которого даже малышка Клэр убежала бы в метро, лишь бросив на него быстрый взгляд. И шоу должно продолжаться.       Но в тысяча девятьсот восемьдесят первом тот, кто был еще немного Артуром Флеком, сидел перед телевизором в компании короля комедии Руперта Папкина и смотрел рекламную паузу в последнем шоу впавшей в отчаяние бывшей девушки.       - Пуперт! – изумленно выдохнул он и содрал скотч со рта короля комедии.       - Руперт, – без малейшего признака раздражение поправил тот. – Руперт Папкин. А вы, должно быть, мистер Флек?       - Джокер, - поправил в ответ он, садясь на стул рядом со связанным Рупертом.       - Ах да. Мисс Спенсер много о вас говорила. Хорошее, только хорошее, разумеется, - осекся Руперт, нервно заелозил на стуле. – Может быть, вы отпустите меня, мистер Джокер? Мне пора вести свое шоу.       - Нет уж, - ответил Джокер. – Выступишь в следующий раз, Руп.       - Но…       - Цыц!       Блок рекламных роликов начал идти повторно – тогда он подумал, что она очень сильно перенервничала и никак не может успокоиться. За это время Руперт попытался завести с Джокером светскую беседу и того поразило, и поражало и позднее, какое-то бесконечное добродушие этого человека – он даже не злился на Клэр, хотя она обосрала его с ног до головы. Даже убивая Руперта, Джокер умом понимал, что тот всего лишь шут и дурилка, и вовсе и не думал делать Клэр больно. Конечно, Пуперт при желании мог быть полным говнюком, и дело Джерри Лэнгфорда это подтверждало, но то был краткий миг отчаяния, и в итоге Руперт не создал собственного Джокера.       - Я знаю, каково это – желать выступить больше всего, - сказал Руперт.       - А то я не знаю, что ты знаешь, - огрызнулся Джокер.       - Знаете, - продолжил приставать Руперт, - я смотрел все ваши передачи, и очень зауважал вас.       - Да неужели, - Джокер уставился в него тяжелым взглядом, и Руперт подтвердил – никогда не сделал бы такого с Джерри, которого так боготворит, но рвение Джокера на «Шоу Мюррея» внушило восхищение.       - Но тогда я был в тюрьме и не мог выразить все, что почувствовал. Я никогда не шутил над вами в своем шоу.       Потому что боишься, подумал Джокер, и рекламная пауза закончилась, и на экране снова появилась Клэр.       Она рассказывала про то, как бывала в Аркхеме в далекой юности, а Пуперт все вставлял свои ремарки. Видимо, подумал, что раз нашлось что-то общее, то теперь они с Джокером друзья навек. Может, типа того и получилось бы. Может, Джокер даже повидался бы с ним еще раз, пойди все нормально.       - Она забавная, очень забавная, - сказал ему Руперт. – Извини, но мне понравилась шутка про Теда Банди.       Джокер хотел было огрызнуться, что в таком случае у Пуперта у самого нет чувства юмора, но вспомнил, сколько раз сам смотрел его передачу.       - Она не смешная, - отрезал Джокер, - у нее нет чувства юмора. Такой убогий комик может выступать максимум в паре.       - Как Панч и Джуди*****, верно? – спросил Руперт, и лишь потом Джокер узнал, насколько точным было это наблюдение. Тогда же просто, не поняв собеседника, пожал плечами.       Заиграла интерлюдия шоу. На сцену поволокли Конрада, и Руперт сказал:       - Она хорошая девушка, твоя Клэр. Хотя у нее и острый язык, но она была очень милой, когда похищала меня, ни грубого слова. Очень много улыбалась. Мы с ней поладили.       - Ничего ты не знаешь, Пуперт, - ответил Джокер. – Ни хера она не хорошая. Сука она.       - А ты не знаешь, - сказал тогда Руперт, - что у меня тоже была девушка, Рита. Я был влюблен в нее со старшей школы. Она не верила, что я смогу стать королем комедии, посмеивалась надо мной, над моей коллекцией автографов моих кумиров. Делала вид, что ее не интересуют звезды, что она выше такой ерунды, а сама, когда мы поехали к Джерри на выходные, купила новый наряд и остригла волосы, только чтобы произвести впечатление на других гостей. А потом, когда мы возвращались в город, я увидел у нее в сумочке сувенирчик, сущую безделицу, вот только стояла она на журнальном столике Джерри.       Его внимание скорее привлекал Конрад, и Джокеру тяжело было вспомнить все, что говорил про Риту Руперт, лишь книга «Король на одну ночь» помогла ему позднее, но потом он прекрасно понял, что ему хотели сказать. Чем больше он думал о Клэр, тем больше осознавал, что именно он потерял.       «Я думал, моя жизнь – трагедия. Оказалось, это гребанная комедия», - сказал он Пенни перед тем, как задушить ее подушкой.       Он думает о Руперте, который поменял жизнь на неоконченную шутку. Думает о Пенни, которую убил самый счастливый и радостный мальчик в мире. Думает о Гарри, которого растоптали в толпе в одну из первых ночей погромов. Думает о себе. Думает о Клэр. У всех получилось именно так. Жизнь абсолютно каждого, кого он знал, оказалась гребанной комедией – более или менее печальной, но неизменно вызывающей гомерический хохот. Не имеющей абсолютно никакой ценности шуткой. Катастрофой. Плевком в вечность. Вот только именно он стал Джокером в колоде двоек.       - Слушай, ну ты уверен? – ныл Руперт перед тем, как выйти из комнаты, чтобы отправиться на встречу к смерти Клэр. – Я не могу так поступить с ней. Ты же сам меня убьешь за это!       В точку, Пуперт.       - Да нет, - обманчиво добрым голосом прошептал Джокер. – Пусть получает то, что заслуживает.       - Неужели она тебе не дорога?       - Дорога, - вздохнул он. – Конечно, дорога, как сам думаешь? Езжай уже, Руперт.       - Но если она дорога тебе, то зачем?..       - Решил поиграть в Аркхем? – рявкнул Джокер, закипая. – Так надо! Потому что именно так у нас все и происходит. Она любит меня, поэтому творит много всякой херни, а я делаю все то же, потому, наверное…       И он замялся. А потом рассказал. Хорошо, что Руперт не успел или не захотел об этом разболтать. И стал еще одним человеком, который унес тайну Артура Флека в могилу.       Он смеется, сидя напротив психиатра, не Харли. Смеется, потому что Харли должна скоро прийти за ним, и потому, что снова вспоминает.       - Что смешного? – спрашивает психиатр – якобы доброжелательная, вежливая, сочувствующая, с большими темными глазами. Сука. Напоминает Харли пять лет назад, только старее. В ее глазах насмешка – или ему только кажется? Вряд ли, что кажется, но сука не получит лишь грустного стареющего клоуна, над которым не грех и посмеяться.       - Я придумал шутку, - отвечает Джокер и смеется. Это не приступ – он действительно погружен в свой юмор. Гребанные мозгоправы. Пытаются заставить его вспоминать, но раз так, можно пустить воспоминания в дело.       - Расскажете мне? – спрашивает доктор.       Самая красивая девочка решает, что снова хочет жить, и в ту же секунду валится замертво. Самый счастливый мальчик несет радость в этот печальный серый холодный жестокий мир. Сколько хороших шуток можно написать по мотивам двух человеческих трагедий!       - Вы не поймете, - качает головой Джокер, широко улыбается, в голове у него играет его любимая песня, и он раздавливает мечты своего доктора, чтобы восстать и снова продолжить кружить свой старый прекрасный комедийный мирок.

Конец

Октябрь 2019 – Март 2020

Послесловие

      Я рада, рада, так рада, что эта история наконец-то закончена! Так уж получилось, что завтра у меня день рождения, и я решила, что должна непременно закончить эту историю до него – я не хочу тащить всю эту тоску, боль и печаль в новый для себя год. Мне нужен отдых и взгляд со стороны на какие-нибудь нормальные отношения. Но несмотря на то, что Артур и Клэри измотали меня морально, они стали очень дороги мне за прошедшие пять месяцев, и их продумывание стало для меня новым, в чем-то необычным опытом – никогда я не описывала столь объективно отталкивающих людей. Но я люблю своих ребят, несмотря на все их недостатки. Надеюсь, вы тоже полюбили их.       Спасибо, дорогие читатели, за то, что прошли со мной через эту историю. Спасибо за каждый комментарий, потому что они часто давали взглянуть на какую-то ситуацию с другой стороны. Я была бы рада обратной связи сейчас, когда уже стою с чемоданом, готовая покинуть Джокера, который по-прежнему, почти двести страниц (и столько просмотров, что я не отважусь озвучить точное число) спустя, остался для меня в чем-то неуловимым, но прекрасным образом. Надеюсь, теперь он отпустит меня в новый год – может, только слегка другим человеком.       Я закончила. Спасибо за внимание! Быть может… мы встретимся с вами вновь!

      Ваша Сабрина.