Невеста из ртути и меда

Цзинъянь открыл глаза. Взгляд уперся в знакомый потолок спальни. Чуть повернув голову, он увидел ярко-голубое небо — совсем такое же, как в тот день, когда сяо Шу возвращался из похода, и он спешил навстречу, чтобы успеть первым его обнять. Как это было давно… Тело ощущалось мешком, набитым соломой и рисом. С трудом повернувшись на бок, он увидел сяо Шу, спящего на полу рядом с кроватью, опустив руки и голову на покрывало. Лицо его выглядело изможденным и усталым, как будто несколько дней он провел, не сомкнув глаз. Поверх распущенных волос кто-то заботливо накинул покрывало. Цзинъянь представил, как матушка или брат Цзинъюй настойчиво пытаются увести сяо Шу прочь от его постели, а тот не дается, и на сердце разлилось тепло. Сяо Шу… Цзинъянь давно его не видел. И успел уже подумать, что не увидит никогда — проваливаясь в темноту рядом с Вэнъянем, теряя сознание с последней мыслью — что сяо Шу не знает даже, где его искать… Выходит, сяо Шу его все-таки нашел. О последних сутка — двух? трех? неделе? — он помнил смутно. Иногда приходил в себя — от острой вспышки боли, которая тут же заглаживалась шелковой тканью и ласковыми руками. В ушах шумел насмешливый голос Вэнъяня, но что именно он говорил, разобрать было нельзя. И только запах, приторно-сладкий запах меда с какой-то примесью, запомнился оглушительно-ярко. Цзинъянь подумал, что еще долго не коснется ничего медового. Тело отзывалось тупой болью от каждого движения. Цзинъянь поднял руку, замотанную в бинты так, что согнуть в локте не представлялось возможным, и, дотянувшись, погладил взлохмаченную челку сяо Шу. Сяо Шу от прикосновения проснулся, вскинулся, резко сел, растерянно моргая, прогоняя остатки дремоты. Цзинъянь замер, глядя в его лицо, — измученное, с глубокими тенями усталости под глазами. Сяо Шу потянулся к нему, перехватывая за руку: — Цзинъянь!.. — голос у него был хриплый, осторожный. Словно боялся, что все еще спит, и проснувшийся Цзинъянь ему привиделся. Цзинъянь улыбнулся и кивнул: — Привет, сяо Шу! — Цзинъянь! — сяо Шу рванулся вперед, точно намереваясь схватить в объятия и повалить, но вдруг осекся, остановился на полпути и сел на кровать, не выпуская из рук перебинтованные пальцы. — Сяо Шу… — мягко позвал Цзинъянь. Хотелось сказать — я не развалюсь, не бойся, но вот только все болело и ныло так, что не было уверенности в том, что правда не развалится. Поэтому просто смотрел — и улыбался. Солнечный зайчик прыгнул на плечо сяо Шу. — Цзинъянь… — сяо Шу протянул руку и погладил его по щеке кончиками пальцев, почти невесомо. — Как я рад, что ты проснулся! — Я долго спал? Сяо Шу моргнул. — Ну… Порядочно! Мы успели поволноваться. Цзинъянь попробовал сесть. Не получилось, тело отказывалось слушаться, удалось только поудачнее переложить голову. — Где матушка? — Тетушка Цзин дремлет. Уверен, служанки уже отправились ее будить — она дневала и ночевала у твоей постели… “Как и я” — не было произнесено вслух, но отчетливо читалось на живом, хоть и усталом, лице сяо Шу. Чувство стыда волной окатило Цзинъяня. Они все волновались! Матушка, сяо Шу, брат Цзинъюй — всех переполошил, а ради чего… — Упустили! — разочарованно выдохнул Цзинъянь, прикусив губу. — Эх, братец! — сяо Шу наклонился над ним и легонько щелкнул по носу. — Поймали! Как есть поймали! Цзинъянь слушал, широко раскрыв глаза. И про то, как сяо Шу и Нихуан весь город на уши поставили, едва поняли, что он пропал. И про то, какой брат Мэн Чжи молодец, что организовал поисковые отряды тайно, не побежал сразу императору докладывать, и даже матушке до поры до времени ничего не рассказывали. И как сяо Шу догадался, где искать надо — сначала благодаря наблюдательности Нихуан, а потом — учуяв запах от горшка в руках гробовщика… — Он просто безумец, — сказал вдруг сяо Шу, прерывая рассказ. — Понимаешь, он когда рассказывал, что и зачем делал… Он такой спокойный был. Даже меня пробрало. Потому что с таким спокойствием о таких вещах говорить только безумцы и могут. Видимо, пока он сидел взаперти рядом с гробом матери, что-то с ним случилось, сделалось… — А мне его жалко, — помолчав, ответил Цзинъянь. — Жалко?! — Если все это — его жизнь, вся жизнь, которая у него была… — Да он тебя едва не убил! — взревел сяо Шу, запрыгивая на кровать. Он положил руки поверх перебинтованный рук Цзинъяня и некрепко, но ощутимо сжал. — Он же тебя всего порезал! Из тебя столько крови вылилось… Все это красное платье проклятое, что он на тебя надел, оно все в крови было, я снимал, и пальцы об этот шелк терлись, весь в твоей крови — отвратительно. Я даже не знаю, что такого более отвратительного со мной в жизни случалось. А ты — жалеешь?! — Жалею, — серьезно глядя ему в глаза, ответил Цзинъянь. — Потому что таких, как он, только жалеть и можно. Злиться и гневаться — к чему? Только сжалиться. — Вот ты и сжалился… — сяо Шу отпустил его руки и уперся ладонями в кровать по обе стороны от его головы. — Надо мной бы кто сжалился, когда я там не знал, жив ты или мертв вообще. Полез куда не надо, ни словечка никому не сказал! Кто так поступает? В разведку ты тоже один полезешь? На меня смотри!.. Цзинъянь, попытавшись отвести глаза, вздохнул и снова посмотрел в лицо друга. Сердце дрогнуло — таким он был усталым, не видел его раньше таким. Никогда не видел, даже когда тяжело было, или когда поход многодневный, или вот когда первый раз в бою убил человека — таким не был. — Сяо Шу… — Что сяо Шу? Что — сяо Шу? А я бы тут один остался, да? Нет уж, братец, куда ты, туда и я, только вместе, и чтобы не думал даже — умирать врозь. Да еще и не в бою, да еще так глупо, что брат Цзинъюй бы на это сказал, а? Да Цзинхуань тебя на смех бы поднял и был бы прав! Обо мне не подумал — так о матушке бы хотя бы! Что было бы, если бы тебя Нихуан не углядела, что? Цзинъянь промолчал. Сейчас ему и правда казалось, что в одиночку идти допрашивать Вэнъяня было не самым здравым поступком, но кто же знал. В памяти встало лицо холодное, улыбающееся лицо — чем-то неуловимо похожее на лицо сяо Шу, и оттого располагающее, но при этом со странным выражением в глазах. Безумие, это было безумие и спокойный расчет. Теперь стало ясно. Цзинъяню раньше не доводилось иметь дело с безумцами. Откуда ему было знать… Сяо Шу тем временем заполз под одеяло, как можно бережнее обхватив Цзинъяня двумя руками сразу, и уткнулся лицом в шею. Цзинъяню стало мокро. — Сяо Шу… — Ммм? — Прости. Сяо Шу невнятно фыркнул в ответ и прижался губами к виску. — Никогда так больше не делай, понял? Цзинъянь осторожно повернулся, вновь оказавшись с ним лицом к лицу. Тело все равно разнылось, но такие, видимо, были раны — что ни делай, все равно болят, проще закрыть на это глаза, все равно со временем заживут. А вот сяо Шу рядом — это важнее. Цзинъянь с трудом поднял руку и коснулся пальцами длинных черных волос. — Я соскучился, — виновато улыбнулся он и потерся носом о нос. — А уж я как соскучился, — вздохнул сяо Шу, забирая его руку в свою и переплетая пальцы. — У нас там, на холме, между прочим, вино простаивает. И сладости спрятанные. Гнедой копытом бьет — когда, мол, когда на речку, а что я ему скажу? — Скоро, сяо Шу, — шепнул Цзинъянь, устраивая голову у него на плече. — Скоро и на речку, и на холм… Матушка сладостей напечет… Сон накатил, точно в глаза бросили песком. Цзинъянь ткнулся губами в шею сяо Шу и договорил, засыпая: — Только надо будет сказать ей, чтобы без меда… Я еще долго не смогу смотреть на мед. Сяо Шу тихо рассмеялся и ответил: — Как и я, братец. Как и я.