Невеста из ртути и меда

Линь Шу не знал, сколько времени провел сидя так, в ожидании подмоги. Но, услышав скрип открывающейся двери, он сразу насторожился: не похоже было, что пришел отряд стражи, скорее… Гробовщик Хэн! Линь Шу взвился на ноги и нос к носу столкнулся человеком в грязной, заношенной одежде. Не гробовщик… Юноша, намного моложе… Взгляд Линь Шу первым делом отчего-то выхватил его руки: слишком ухоженные, слишком чистые для простого подмастерья. Потом, всмотревшись в лицо, он соотнес два и два: густая челка и лукавые глаза в самом деле делали юношу похожим на него самого. Да и лицо — красивые, правильные черты — чем-то напоминали его собственные. Наверняка юноша был привлекателен — для клиентов Янлю Синь! Ведь именно он был тем лунъяном, с которым Нихуан видела Цзина — разве могли оставаться сомнения? Только сейчас красоту его лица портило злобное выражение. Столько ненависти в глазах Линь Шу еще не встречал, ненависти неприкрытой, с искоркой безумия, скрывавшейся на дне, но готовой вырваться пламенем. — Вот так дела, — усмехнулся юноша, глядя прямо в лицо Линь Шу. — Ищейка… Выискал-таки?.. Линь Шу перехватил летящий в лицо кулак прежде, чем понял, что происходит. “Где же братец Мэн?” — пронеслось в голове. Юноша ухмыльнулся и ударил вновь. Линь Шу всегда считал, что хорош в бою. Но здесь, в сумеречном пространстве, заставленном гробами и неструганными досками, лунъян определенно ориентировался лучше него. К тому же Линь Шу тревожился за Цзинъяня — не мог не думать о нем, и взгляды, которые он бросал на недвижимую фигуру в красном шелке, не укрылись от лунъяна. — Не надейся, что сможешь что-нибудь изменить! — вкрадчиво проговорил лунъян на ухо Линь Шу, поймав того в нечестный захват. Линь Шу вывернулся — отец и братец Мэн уличи не только честной драке, но и уличным приемам — и не оставил новый удар без ответа: — Значит, твоих рук дело? — рявкнул он. — Какая разница? — расхохотался лунъян и, разгадав следующее движение Линь Шу, метнулся за связку досок, толкнув их вперед. Линь Шу инстинктивно выставил руку и ощутил боль на запястье — падая, доски содрали кожу. Но ему было не до собственных незначительных ран. Двигаясь по кругу, они нападали, защищались, кружили на месте, точно в смертельном танце. Линь Шу почти удалось схватить лунъяна, но тот вывернулся змеей из захвата и подрезал Линь Шу под колени — так, что тот упал прямо в гроб к мертвой девушке. — Прости, сестренка Мэй, — пробормотал Линь Шу, опираясь на оконечевшую грудь, чтобы выбраться из гроба. Лунъян со смехом наблюдал на ним. — Кто ты вообще такой? — рявкнул Линь Шу, которому порядком надоело называть его про себя “лунъяном”, потому что вряд ли он был таковым — но неужели он был подмастерьем гробовщика, с такими-то нежными руками и по-девичьи привлекательным лицом. — Я? — хохотнул противник, присаживаясь на крышку красного лакированного гроба напротив. — Я простой ничтожный горожанин. Еще вопросы? — Что ты сделал с Цзинъянем? — выпалил Линь Шу, и лунъян нехорошо улыбнулся: — Разве не видишь? Сделал его красивым… Самой красивой невестой в Великой Лян. Или ты не оценил красоту одежд? Головного убора? Тонко подобранные краски? Разве тебе не нравится то, что ты видишь, а, сяо Шу? Да он же сумасшедший, понял вдруг Линь Шу, глядя в его блестящие, восторженные глаза. Сумасшедший и точка! Какая разница, как его зовут и где он работает на самом деле — он к гую лишился ума! И нет, Цзинъянь, полумертвый, бледный, молчаливый Цзинъянь в женских тряпках совсем ему не нравится, потому что буйвол нравится ему живой. Нужен — живой. И желательно подальше от убийц с перекошенным полубезумным восторгом лицом. “Где же ты, братец Мэн…” — успел подумать Линь Шу прежде, чем увидел в руках у лунъяна тонкий и узкий нож. Линь Шу распахнул глаза. От такого лезвия, примененного умелыми руками, порезы останутся тонкие и почти незаметные, такие, как на руках мертвых девушек, как на руках Цзинъяня… А руки явно были умелые. Юноша улыбнулся — от того, какой светлой и спокойной была эта улыбка, Линь Шу начало тошнить. Он попятился, прикидывая, чем быстрее всего оглушить сумасшедшего. Что он знал точно — драку надо прекращать. От драк с безумцами не бывает ничего хорошего: никогда не знаешь что у них на уме. — Ты хочешь знать, сяо Шу, почему я все это делал? — ласково спросил лунъян. Линь Шу покачал головой. — Мое имя Линь Шу, — заявил он. — И мне совершенно не интересно. — Правда? А для чего тогда ты и твой дружок-принц повсюду совали нос? — аккуратные брови изумленно поднялись. — Или ты уже передумал? Значит, этот красавец погибнет зря? Линь Шу сжал кулаки. — Не надейся! Юноша пожал плечами. — Я никогда и ни на что не надеюсь, _Линь_ Шу. Я просто знаю, сколько нужно времени, чтобы кровь полностью покинула человека. И знаю, сколько времени действует состав, сохраняющий видимость жизни… Цветения жизни! — глаза лунъяна вспыхнули безумным огнем. — Если ты думаешь, что принцу Цзину осталось жить долго… Тешь себя надеждой! Но она обернется горьким разочарованием… Линь Шу не стал дослушивать. Забыв про нож, он бросился на безумца. Плечо прошило острой болью, которую он проигнорировал, просто отбросил в сторону — рванул руку вместе с ножом, заставляя противника отпустить рукоятку, пальцы другой руки сжались на его горле. Казалось, дом вздрогнул, когда Линь Шу что было сил впечатал лунъяна в стену и прошипел: — Не надейся… Ублюдок, даже не мечтай! Лунъян рассмеялся, и Линь Шу сильнее сдавил его горло, сжимая пальцы до тех пор, пока глаза юноши не начали закатываться. Только тогда, опомнившись, он шагнул назад — и угодил прямо в руки генерала Мэн Чжи. Связанный по рукам и ногам, с приставленным к горлу мечом, убийца потерял остатки своей привлекательности. Волосы растрепались, лицо перекосила ярость — в тот миг, когда он осознал, что вместе со стражей в похоронный дом вбежали лекари. Линь Шу проследил, чтобы Цзинъяня бережно уложили на носилки и, под руководством лекарей, отнесли в ближайший дом, где ему смогут оказать помощь. Потом вернулся— туда, где Мэн Чжи уже вел допрос. Встал у дверей, сложив руки на груди, не обращая внимание на пропитавшийся кровью рукав, и начал слушать с растущим брезгливым отвращением. И в самом деле — безумец… Его звали Вэнъянь Чжу. Сын ивовой девушки, выросший к голоде и холоде на задворках богатой столицы, он с ранних лет знал две вещи: хорошие вещи стоят дорого, а справедливости — нет. По какой причине модницы расхаживают по столице, каждый день меняя наряды из дорогих шелков, а его дорогая матушка лишена даже жалкой плошки риса? Все, все до последней рисинки девица Вэнъянь отдавала своему сыну. Так и перебивались, как могли, проживая в покосившейся пристройке похоронного дома. Гробовщик Хэн не уживался ни с одним помощником, а возраст и болезни уже давали о себе знать. Все труднее становилось справляться самому. Вот он и взял девицу Вэнъянь в служанки, узнав, что у нее золотые руки. Все она умела: и ткать, и вышивать, и покрывать лаком гробы так, что золотые узоры ложились на идеально ровный лак. Только служанка Вэнъянь и смогла ужиться с лютым и нетерпимым нравом гробовщика. С самого детства юный Чжу только и слышал, что о человеке, который скоро вернется за девицей Вэнъянь и заберет ее с собой. Якобы он был проезжий, откуда-то издалека: вроде из Северной Янь, а может, из Южной Чу, а может быть вообще из Великой Инь, или то был простой мастер меча из цзянху — с годами девица Вэнъянь начала путаться в собственном прошлом, выдавая выдумку за правду, и вычленить зерна истины в ее словах было не под силу никому. Но юный Чжу верил ей: ведь матушка не может ошибаться. Матушка потеряла все: достаток, содержание, клиентов, расположение хозяина веселого дома — лишь ради любви. Как же иначе? А справедливости в мире не было, потому что тот человек так и не вернулся за своей возлюбленной. Теперь-то кто скажет, как было дело? Всякое случается, может, и в самом деле какой-то богатый господин влюбился в ивовую девушку и женился бы на ней, да погиб раньше времени от руки разбойника или другого мастера меча, кто об этом расскажет? Девица Вэнъянь не помнила даже имени. А о внешности говорила — красив он был, красив. Прямо как ты, сяо Чжу. Вэнъянь Чжу рос в уверенности в своей красоте, и в том, что скоро явится матушкин покровитель, и заберет из отсюда: из вонючей клетушки, в которой приходилось ютиться вдвоем. Вместо помоев и объедков на столе окажется лучшая еда, а одеваться будут только в шелка да парчу. Матушка порой шила погребальные платья для знатных покойниц, и от тех платьев ей перепадали лоскуты да обрезки. Из них она сооружала платья для самой себя, и в том красовалась. А однажды раздобыла где-то, не иначе, как у милосердных людей, большой отрез чудесного красного шелка и золотые нити и села шить себе свадебное платье. Потому что как же так — вернется богатый господин, как у нее нет свадебного платья! Выходит, и не ждала его, приданое не скопила? Так и вышло, что юный Чжу рос, а свадебных платьев у матушки прибавлялось. Откуда она промышляла тканью и украшениями, он не знал, да только видел: ничего кроме красной ткани и головных уборов матушку не волновало. Сам сяо Чжу ходил в обносках и босиком большую часть времени, и с малых лет принялся помогать гробовщику Хэну, а матушка, закончив свои дела, садилась шить новое платье. А когда матушка умерла, так и не поняв, что богатый господин за ней не вернется, гробовщик Хэн обрядил ее в свадебное платье и положил в гроб, а гроб оставил в пристройке. Сяо Чжу, убитый горем, проскользнул туда тихо, как мышка, оттого гробовщик не заметил его и запер дверь на ключ, оставив покойницу на положенное время, обработав тело перед этим составом из ртути и мёда — таким, что долго оставляет тело нетронутым. Вэнъянь Чжу просидел у гроба матери несколько суток, прежде, чем гробовщик вновь впустил в дверь солнечный свет. Линь Шу, холодея, слушал рассказ — и ему хотелось бежать, и бежать подальше. От безумных глаз и спокойного голоса Вэнъяня, от того, как он рассказывал о своей жизни — и о том, как понял, в чем его предназначение. Вэнъянь считал, что боги послали его как лучшего сторожа для девичьих душ, которые слишком хороши для богатых ублюдков, вытирающих о них ноги. Спасти как можно больше красавиц, сохранив их юность нетронутой, подальше от богатеев!.. Уберечь их от судьбы матушки! Не это ли высшая радость, которой только может быть обласкан человек? Не это ли высокая миссия? Вэнъянь говорил с такой убежденностью в правоте собственных слов, что Линь Шу растерянно переглянулся с Мэн Чжи. По лицу братца Мэна видно было, что после каждого услышанного слова у него чесались кулаки заставить допрашиваемого замолчать — но он продолжал слушать. Вэнъянь выкрал состав у гробовщика Хена и спрятал в своей пристройке. В память о матери гробовщик Хен не прогнал его со двора и оставил дальше помогать, хоть и был им постоянно недоволен. В конце концов, когда гробовщик едва не прогнал его со двора в очередной раз, Вэнъянь нашел себе работу в Янлю Синь. Ублажая женщин и мужчин, жадных до юношеских крепких стеблей и южных врат, Вэнъянь только убеждался в своей правоте. Когда же он нашел в подполе пристройки тайное хранилище, где девица Вэнъянь хранила все свое приданое — свадебные платья и головные уборы — весь план окончательно сложился в его голове. Он заводил дружбу с девицами из веселых домов и сходился с ними близко. Выбирал тех красавиц, на которых положил глаз очередной богатый толстосум. А дальше — оставалось лишь дождаться нужного момента. Нужного дня. А нужный день… всегда наступал слишком быстро. Отчего-то у ивовых девушек слишком мягкое сердце. Вэнъянь не так себе это представлял, сначала — не так. Но когда Чунтао, первая из обласканных им жертв, узнала его историю и начала сочувствовать… Жалеть… Вэнъянь никому не позволял себя жалеть… Смотреть на себя сверху вниз. Тем более им — девицам, которым обещан лишь путь в никуда, если он, Вэнъянь, не возьмет их судьбу в свои руки. Линь Шу передернуло. По всему выходило, что жалость и сочувствие, которое бедные девушки выражали к его судьбе, наложилось в его помутившемся разуме на судьбу обязательно быть выброшенной на улицу своим богатым покровителем, едва только она ему надоест. И что чувствительное сердце и было финальной печатью на приговоре. Неужели и Цзинъянь… — Да что тебе сделал Цзинъянь? Его-то за что, чай, не беспомощная девица, и никакая смерть в нищете ему не грозит! — не выдержал он, и Вэнъянь ответил, подняв на Линь Шу почти прозрачный взгляд: — Принц Цзин?.. Он был слишком добр… Я хотел его спасти. От этого “был” у Линь Шу помутилось в голове. Дальнейшее он помнил смутно, кроваво и болезненно — только как все-таки ударил, связанного, беззащитного безумца в его спокойное и улыбающееся лицо, размазывая, стирая эту торжествующую ухмылку. Помнил еще, как Мэн Чжи выводил его во двор и передавал с рук на руки Вэй Чжэну. Помнил, как искажалось клокочущей яростью лицо пожаловавшего домой гробовщика — поди, пойми, соучастник или нет, теперь городская стража будет разбираться, да и сам император, теперь-то дядюшке некуда деваться, ведь Цзинъянь пострадал, не оставит же он преступника без наказания, не по справедливости… В голове звучал спокойный, глубокий голос Вэнъяня: “Справедливости нет”. Вэй Чжэн обнял Линь Шу за плечи и встряхнул, заставляя прийти в себя. — Молодой командующий, — позвал он. — Молодой командующий! Принц Цзин жив! Принесли донесение — ранен, опасно ранен, но будет жить, серьезно не пострадал, мерзавец просто не успел довести до конца свое дело. Хотите, уедем, молодой командующий? Навестим принца Цзин? “Хочу,” — хотел ответить Линь Шу, но получилось только тяжело кивнуть головой и шагнуть к воротам — на непослушных, точно деревянных, ногах.