Цена жизни

      На площадке пожарной лестницы было холодно. Всё дело в ветре: он дул с силой, а вечерняя морось била в лицо. Том ёжился, но не переставал ждать.       Записка. Да, именно она должна была заставить Гермиону придти сюда.       Том засунул руки в карманы форменных брюк и смотрел перед собой, не особо разглядывая блеклый городской пейзаж вокруг.       Девчонку, спешащую к спортзалу, он заметил раньше, поэтому перепрыгнул через перила и аккуратно приземлился на землю, не изменив выражения лица.       Он её хорошо знал — так вышло. Он мог бы ею и не интересоваться, но волей-неволей пришлось.       Сумка с учебниками и тетрадями неприятно давила на плечо.       — Эй, — Гермиона окликнула его, только завидев. — Эй, ты! — она быстро шагала к нему. Её щёки были раскрасневшимися, из двух косичек выбились непослушные кудрявые пряди и спадали на лицо, уже успев намокнуть.       Дрянная погода. Дрянное настроение.       — О, привет, Грейнджер, — он понизил голос, делая его более спокойным и вкрадчивым. — Ты выполнила мой приказ. Хорошая собачка.       Девчонка замахнулась на него, но он перехватил её руки быстрее — сначала правую, потом левую. И сжал кисти так, что на её глаза навернулись слёзы.       — Ты… — еле произнесла, поёжившись. — Мне же больно! Пусти, придурок!       Он ослабил хватку, но руки её не отпустил. Встряхнул хорошенько, так, чтобы она взглянула на его лицо, рассмотрела и хорошо запомнила.       — Президент школьного с-совета? — она растерялась, но быстро опомнилась. — Да ты что себе позволяешь, сволочь?       — Хватит, — он её оттолкнул. — Мне надо с тобой поговорить. Иди за мной.       — О чём же? О полиции, например? Об исключении? О, я с удовольствием о таком поговорю! Мерзавец. Какой же ты мерзавец. Подонок. Садист.       — Хватит, я сказал.       Том засунул руки в карманы и встал так, чтобы идти от дороги.       — Как ты думаешь, — они уже подошли к главному зданию школы и направились к воротам, — Грейнджер, какова цена жизни?       Гермиона прокашлялась и стала идти в паре шагов от него.       — Надеюсь, этому есть разумное объяснение, — серьёзно произнесла она. — Цена жизни?       — Да.       — Её нет. Жизнь бесценна.       — Любая жизнь бесценна? — он усмехнулся. — Даже дождевого червя, на которого ты можешь случайно наступить?       — Это другое.       — Значит, не у каждой жизни есть цена, а каждый человек сам выставляет на неё цену? Для кого-то будет очень сложным поступком — убить муху. Но уверен, что тебе это труда не составит. Ты ешь мясо, поэтому для тебя жизнь курицы, свиньи или коровы тоже особой цены не имеет. Значит, жизни априори не равны. За убийство крысы человеку ничего не будет, лишь благодарность большинства. За убийство кошки — максимум штраф и обследование у психиатра, но и того часто не случается. Но человеческая жизнь цену имеет, конечно. И повыше цен других. Одними она возносится до предела, другие готовы убить за мелочь в кармане или по приказу других людей сверху. Но ты у нас, конечно, не такая, — Том улыбнулся — холодно, тяжело.       — Глупости. Я бы никогда не…       — А лгать себе зачем? Мне, ясное дело, понятно. Но себе, Гермиона? Почему смертная казнь — несправедливое наказание за убийство другого человека? — губы Тома дёрнулись. — За убийство, Гермиона. За то, что какой-то мудак изнасиловал школьницу, задушил её и бросил труп в канаву? Или за врачебную халатность, из-за которой умерли мать и не родившийся ребёнок?       — Они платят свободой.       — Свобода, — Том поднял лицо и посмотрел в небо. — Что такое свобода, Гермиона? Это вот наша жизнь сейчас? В оковах общества? Неужели? Нам диктуют, как жить правильно и как нет. Я бы не выходил из своего дома с радостью. Не видел бы людей. Не слышал бы их голосов. Так в чём эта свобода, если я не могу так сделать? Мне нужно идти в школу. Мне нужно в ней общаться с другими людьми, держать в своей голове уйму ненужной информации? Зачем? Чтобы быть таким, как все. Не фриком. Не психованным. Понимаешь? Мы с тобой ненастоящие. Мы выросли под гнётом общества. Общества, которое ломает личности и куёт новые из их осколков. Выгодные только ему. Мы болванки. Пустые, ненужные, а на наши болванки накручивают информацию, тексты, записи, общение, других людей, прошлое, настоящее, будущее. Накручивают всё, что только могут. Мы выполняем простой план: родись, окрепни, выучись, встань на ноги, иди, найди людей — семью, друзей, — поднимись по карьерной лестнице, построй дом, роди ребёнка, воспитай его, вырасти, сдохни. И где здесь свобода, Гермиона? Чем они расплачиваются?       — Тогда жизнь и есть несвобода, по-твоему.       — По-моему, жизнь — это пустота. Верёвка, за которую можно дёрнуть, и она оборвётся. Но эта пустота ценна для людей больше, чем всё, что их окружает, чем эта твоя высокопарная свобода. Нет, смерть — это хорошая расплата. Потеря всего — вот, что для них страшно.       — Ты боишься смерти?       — Да, — Том убрал со лба чёлку. — Я репетировал, Грейнджер. Не бери в голову.       — В смысле?       — Я собираюсь поступить на курсы актёрского мастерства, мисс Грейнджер, — он произнёс это с небольшим французским акцентом. — Решил, что ты хорошая мишень для моих тренировок.       — Президент… — в её голосе ощущался гнев. — Ты что себе позволяешь, президент?! — она взяла ручки своей сумки обоими руками и ударила Тома ею по спине. — Я думала, ты с ума сошёл.       Реддл звонко рассмеялся и перепрыгнул через бордюр, защищаясь от гнева девушки.       — Я так переживала! — передразнил её Том и часто заморгал ресницами. — Пожалуйста, будьте так добры, объясниться, сударь!       — Ах ты! — тяжёлый удар пришёлся по его плечу, и Реддл охнул.       Он прокашлялся:       — Сударыня, я вас люблю. Это всё из-за моей безумной любви к вам, которая длится чуть ли не всю мою жизнь. Как только я увидел ваши маленькие ножки в детской кроватке, ваш писклявый голосок и глазища на половину лица, — Том приложил ладони к своим глазам и помахал пальцами, — так сразу понял: я ваш верный раб, сударыня!       — Очень смешно, — Гермиона прыснула от смеха в кулак. — Ну и сволочь же ты. Стоило ли мне тебе подыгрывать? — она нахмурилась. — Наверное, больше так делать не буду. Дуралей.       — Полно-полно, сударыня. Можете использовать мою грудь, как носовой платок. Ну или как бойцовскую грушу. Как вам угодно, мисс Грейнджер.

***

      Его отец был пьян. Мать валялась на полу и захлёбывалась собственной кровью.       Тёмный коридор, моросящий дождь за окном, тоскливая погода.       — Тихо! — рявкнул папаша, толкнув мать под бок и наступил ей ногой на рёбра. — Эй, малыш, — позвал он сына сладким голосом, — ты уже вернулся? Иди сюда.       И Том пошёл, придерживаясь рукой стены. В комнате воняло спиртом, испражнениями и чем-то ещё.       — Иди к папуле.       На тумбочке лежал маленький нож, которым обычно мама чистила овощи. Небольшое лезвие, но острое. Вряд ли оно сделает хоть что-то его отцу. Вряд ли.       — Том… — кряхча, еле выговаривая, произносила мать. — Уходи, малыш. Не трогай его, — она схватилась за ноги мужа, из последних сил удерживая его на месте, когда Том всё-таки зашёл в комнату, крепко сжимая за спиной нож.       — Цыц! — мужчина толкнул её в голову ногой в туфле, попав каблуком прямо по виску. — Шлюха…       — Не обижай маму!       Том бросился на него. Мальчишка, что он мог сделать?       Лезвием Том полоснул его руку, и кровь хлынула из раны. Отец выругался, схватил его за грудки, подняв от пола прямо перед собой. Том зажмурил глаза. Нож ощущался в руке, но не видя, не зная, не думая, что он делает, мальчик рассёк воздух перед собой, а вместе с ним и что-то ещё.       Пальцы мужчины разжались. Мальчишка упал на пол, завалившись на спину. Боль и страх. Ему было страшно открыть глаза. Том почувствовал, как дрожь медленно перетекает от груди к животу, по рукам и ногам, оседая на кончиках пальцев.       — Нет, — хриплое кряхтение. — Маленький ублюдок, выродок… Не…       Имеет ли жизнь хоть какую-то цену?       Он помнил холодный пол, горячую кровь, застывающую на его маленьких ладонях, закатившиеся глаза отца, остывающее тело матери.       Какова же её цена, Гермиона? Так ли она бесценна, как ты считаешь?