Цена жизни

И вот мне кажется, что я забыл твоё лицо, но ты мне снишься снова.

      Том избегает осень. Избегать получается легко, живя в Лос-Анджелесе большую часть года. Том с содроганием вспоминает рыжую листву, холодный ветер, дожди, туманы, налитые свинцом облака — здесь такого не бывает.       Солнечные дни дарят ощущение нереальности, другой жизни, которую он проживает за чужого ему человека.       Прекрасный океан, пляжи с бледно-жёлтым песком, пальмы и невероятной красоты закаты. Том любит гулять по пляжу, ощущая, как волны омывают ступни.       Том занялся йогой (здесь она безумно популярна), носит с собой несколько «заряженных» камней (новомодная альтернативная медицина, что б её), ест и пьёт только экологически чистые продукты, не содержащие большого количества углеводов и жиров (потому что так надо, если ты хочешь иметь шикарное и здоровое тело). Велнес* всему голова.       Наверное, качество его жизни улучшилось. Вероятно, с годами, опытом, премиями и наградами — его ценник вырос. Скорее всего, он может себе позволить купить дом где-нибудь на Шри-Ланке (и даже не дом, а целую плантацию) и выращивать высокогорный и безумно дорогой чай. Даже больше — Том уже узнавал о возможности такого приобретения, когда в очередной раз что-то пошло не так, но передумывал по одной простой причине: популярность — наркотик.       Тому нравится осень.       Нравится смена сезонов года, увядание природы, сон, в который она погружается, напоследок одаряя лучезарной улыбкой позднего цветения осенних цветов. Ему нравится осенняя тишина, граничащая с буквальным безмолвием, когда ранним утром ещё спящий Лондон покрыт туманом, похожим на молоко. Тому нравится осеннее одиночество, которое ощущается приятным уединением с самим собой. И, честно, Том безумно скучает по завтракам, которые он готовил, сладкому какао, которое так любила Гермиона, и плотному школьному пальто, в карманы которого Том засовывал её руки и грел.       Том скучает.       И каждый сентябрь, октябрь и ноябрь ему становится невыносимо, хоть здесь и не бывает осени.

***

      Том отправляет родителям открытки, подарки и поздравления на каждый праздник. Звонит им каждые две недели в субботу, когда у него утро, а у родителей уже вечер. Раз в год они приезжают к нему в гости. Том не обрывал с ним связей, он не настолько бесчувственный.       Но с Гермионой он больше не виделся. Они друг друга избегают.       Том надеется, что забудет её. Он делает всё для этого.       У него есть любовницы, вроде как «постоянные отношения», в которых он больше раб, чем возлюбленный, и шоу-бизнес. Искусство отходит на второй и даже третий план. Важно внешнее, чем внутреннее. Том гонится за одним, забывая о другом, как белка в колесе. Колесо замкнутое и бесконечное, бег становится всё труднее, а цели так и не видно.       Когда его лицо красуется на билбордах в Нью-Йорке, а журналисты встают в очередь за тем, чтобы взять у него интервью, Том впервые ломается, как старая треснувшая новогодняя игрушка. В двухэтажной квартире с видом на океан, в которой, кроме Тома, никто не жил, вдруг поселяется его старый друг Долохов. Вместе с Долоховым и его девушка, почти невеста, а по совместительству и менеджер Тома. Евгения попрекает Реддла за то, что он за собой не следит, валяется в постели днями, будто хладный труп, и совершенно не ест.       Мир схлопнулся, сузился до мельчайших атомов и дальше жить уже невыносимо.       Забытые с юношества кошмары возвращаются с утроенной силой. Они не заглушаются ни лекарствами, ни наркотиками, которые чёртов велнес не одобряет, но мало кто его слушает.       Однажды ночью Том осознаёт, что не курит уже лет пять, и столько же не видел Гермиону. Ни разу. Даже на мгновение. Он боялся впускать её в свою жизнь, в свою память, в свой мир.       Но на дворе осень, хоть так и не скажешь. Безумно хочется курить. Том одевается в спортивный костюм, засовывает в уши наушники, включает альбом Dead Man's Bones и под бодрую ритмичную музыку выходит из квартиры, проходя мимо целующихся на диване голубков.       До магазина три с половиной песни. Купленная пачка сигарет приятно ощущается в руках. Том с нетерпением не отходя от урны разрывает целлофановую упаковку, открывает пачку, достаёт сигарету. Купленная дешёвая зажигалка не сразу даёт искру. Но на третий раз, когда он начинает раздражаться, всё же срабатывает. Первая затяжка плавно и незаметно перетекает во вторую сигарету.       Тишина. Шум океана. Круглосуточный супермаркет. Белые кроссовки и серый дым, который он выдыхает в воздух.       Ему двадцать пять. Он богат и знаменит. Что ему ещё надо?

***

      «Не жизнь, а сказка» — звучит заголовок одной из статей, которая вышла с его фотографией на обложке журнала.       Он подорвался к Лилии спонтанно, как только она ему позвонила. Душу разрывала на части необъяснимая тоска, которую, как он надеялся, она сможет хотя бы на время заглушить. Не вышло, зато вышел жаркий небезопасный секс с двумя бутылками вина после.       Том не пил и не курил, но за последние три с половиной часа нарушил все заповеди здорового образа жизни разом, а Лилия, смеясь, предложила нарушить ещё одну.       — Чего ты хочешь?       — Честно? Не знаю.       — Всё ты знаешь, — она толкает его локтем в бок, а потом целует, смеясь, в кудрявую макушку.       Телефон ощущается тяжестью в кармане брюк. Разблокировав его, Том открывает фейсбук, вводит имя и фамилию в поиске, который сразу же выдаёт нужного ему человека.       Лилия ему подливает вина в бокал, и Том его сразу же осушает, потом берёт у неё бутылку и пьёт из горла.       Тому не хватает либо мужества, либо безумия, но то и другое решается алкогольным опьянением.       Её фотографии. Её лицо. Вся она помещается в его ладони. И Тому так плохо, что он готов разрыдаться прямо сейчас, потому что на самом деле ему не сдался этот шоу-бизнес, эти деньги, популярность и плантация на Шри-Ланке. Он подскакивает, шатается, но всё же набирает в поисковике «ближайший рейс ЛА — Лондон». Билет получается забронировать сразу же. До вылета три с половиной часа. Лилия садится в машину, отвозит его домой, они быстро собирают вещи и едут в аэропорт.

***

      Сидя в самолёте, Том думает, что окончательно и без поворотно сошёл с ума.       Или его обрёл впервые.       Всё было по-настоящему. С нею абсолютно всё было не иллюзорной игрой в нормальность, а настоящим.       Том знает, что у неё есть парень. Том знает даже то, кто этот парень. Он знает всё, что это первая влюблённость, просто влюблённость, что он причинил ей боль, очень сильную боль, и с этим уже ничего поделать нельзя. Том всё прекрасно знал, но здесь как с сигаретой — один раз попробовал после длительного перерыва и не заметил, как выкурил пачку и уже покупаешь вторую.       Хитроу встретил моросящим дождём, свинцовым небом и холодным ветром.       Том уехал на такси, а загорелая кожа от непривычного холода покрылась гусиной кожей. Он ничего не взял с собой, кроме паспорта, документов, рюкзака с разной мелочёвкой, вроде зарядки для телефона и влажных салфеток.       Тонкое худи совершенно не грело.       Был серый хмурый четверг, один из тех самых четвергов, которые совершенно не остаются в памяти, но сейчас казалось, что именно этот день его будет преследовать до конца жизни.       Антонин с Евгенией ему названивают на пару, пишут гневные сообщения, которые постоянно заканчиваются одним и тем же: «Где ты, чёрт тебя дери?!».       Оплатив такси долларами (фунтов у него не было), Том ощутил всё нарастающую тревогу, выходя из машины. День плавно перетекал в вечер. Моросил дождь, падали листья с деревьев и цвели всё-так же буйно английские розы на клумбах. Ничего не поменялось. Тот же запах свежей пряной выпечки и сладостей, те же продавцы в маленьких магазинчиках, те же соседи по подъезду. Войдя внутрь, поднявшись по лестнице, на Тома вдруг как-то сразу накатили воспоминания, которые он всеми силами в себе подавлял.       О первом поцелуе, её шарфе, тонких пальцах, зажатых в ладони.       О глупых шутках, как она бегала из одной квартиры в другую, как выбегала босая сюда, чтобы забрать пиццу.       О том, как они сидели на верхних ступеньках и разговаривали.       О её руках на его плечах.       О её «Я люблю тебя, Том».       Том прикоснулся к двери родительской квартиры. В руке зажата связка ключей, горячий лоб прижат к холодной стали, сердце бьётся где-то под горлом так звучно и быстро, что вот сейчас ещё немного и он задохнётся.       Замочная скважина. Скрип. Ручка двери.       Родительская обувь на месте. Мокрый зонтик стоит у двери.       — Мам, пап, я дома.

***

      — Ты на долго? — миссис Грейнджер разливает чай по фарфоровым чашечкам.       Том еле заметно пожимает плечами:       — Не знаю.       — Ну хотя бы останешься до свадьбы Гермионы и Драко? — спрашивает мистер Грейнджер, и Том не знает, как реагировать на только что услышанное.       — Свадьбы? — едва слышно переспрашивает он. — Что? — хмурится.       Мама садится на стул, и её руки опираются о столешницу с оглушительно громким хлопком.       — Она тебе не сказала, — миссис Грейнджер краснеет. — Ну, погоди у меня, — достаёт телефон, но мистер Грейнджер её останавливает, опуская ладонь на её руку.       — Не надо. Дети взрослые, сами разберутся.       — Но я же дочь не так воспитывала. Не как эгоистичную… — Том дальше не слушает, он подрывается с места и… — Куда ты?       — Я на улицу. Покурить.       — Ты куришь? — удивлённо. — Тебе же нельзя!       Её голос растворился в тишине подъезда.       Сбегать по ступенькам оказалось очень легко. Быстро перепрыгивать, перескакивать через одну, две, три.       А потом (как камень преткновения) подъездная дверь и извечная вереница вопросов «А зачем? Кому оно нужно? Что оно даст? И что теперь?». Стоя на единственном сухом месте рядом с подъездной дверью, Том снова закурил, прислонившись лопатками к холодной стали.       Он задумчиво смотрел вдаль. Чудо, как в кино, не произошло. Гермиона не возвращалась домой ни из университета, ни с работы. Они не пересеклись. Она его не увидела. Чудо не произошло и точка. Просто лил дождь, было сыро и холодно, горло першило, будто скребли кошки, хотелось кашлять.       Том смотрел на буйно цветущие розы, жёлтые листья в листве и на пузырьки, что плавали на лужах. Одна сигарета, две сигареты, три сигареты.       Курить можно было бы бесконечно, но сигареты закончились, и пустая сжатая пачка полетела в урну вместе с окурком.       Нужно возвращаться, потому что родители волнуются.

***

      Спал он в квартире напротив, точнее даже не спал, а лежал на кровати, глядя на танцующие по потолку тени. Ночь была длинной, наполненной мыслями и решениями.       Конечно же, он поедет к ней, встретится, если удастся. Не получится — уедет сразу же обратно. Даже если и увидит, если всё у неё будет хорошо, если только одного Тома терзают эти чувства, то он уедет и даже не подаст виду, что всё ещё любит, всё ещё не забыл.       Ночь была долгой.       Казалось, минуты длились как часы. И в ушах тарахтело сердце, будто он всё ещё подросток и ему бежать на первое свидание с утра. Глаза совсем не слипались, наоборот, Том ворочился, ворочился и ворочился.       Утро, томительно медленно обнявшее спящий город, заглянуло в окно. Дождь закончился. Туман, который ожидают многие туристы, так и не появился. Вместо него — золото солнечных лучей, отражающихся от луж и капель воды, разбросанных по всем растениям и паучьим паутинам. Завтрак с родителями прошёл прекрасно, а встреча с Гермионой была запланирована.       Оказалось, она проходила практику в том самом отделении, в котором Тому делали раньше операцию. Там, в детской кардиологии, она стояла в коридоре в белом халате и шапочке с черепашками-ниндзя. В голове было много вопросов: а почему именно это отделение, именно эта профессия, именно это образование, в конце концов. Она мечтала стать художником-постановщиком, создавать потрясающие декорации и места. Её восхищала работа, которую проделали художники-постановщике Властелина колец и Хоббита, её поражали исторические и научно-фантастические фильмы.       Создавать мир, в котором разворачиваются все истории, разве не этого она всегда хотела?       На самом деле, оказалось, что Том никогда не знал, чего именно она хотела. Он не спрашивал.       Видя её в коридоре, ещё не заметившую его, тяжесть сумки, которую собрала мать, вдруг стала весомой. Пластиковая ручка впивалась в руку, и это привело его в чувство. Не стоит стоять здесь так, будто он окаменевшая фигура, муляж человека. Сделав несколько шагов, он не дошёл буквально пару, и протянул сумку вперёд.       — Привет, — голос не дрогнул, Том давно научился себя контролировать, он жил с этим контролем всю жизнь, и его эмоции буквально было тяжело считывать. — Принёс тебе вещи, которые ты просила у мамы.       Честно? Сердце ухнуло и покатилось вниз, в самые пятки. Она посмотрела на него.       Удивление, причём немое. Она оторвалась от ребёнка, погладила его макушку, одаривая взглядом исподлобья Тома. Её губы раскрылись. Они были сухими и потрескавшимися. Казалось, будто она пьёт мало воды или у неё температура и недосып. Синяки под глазами, выбившиеся волосы из причёски. Вдруг Том заметил, что в её нагрудном кармане лежат очки.       Прошло пять лет, чему удивляться?       Она стала немного выше и худее. Недоедала? Захотелось вдруг её накормить.       Он всё так же держал сумку, а Гермиона всё никак не забирала её.       — Какими судьбами?       — Пришёл встретиться с сестрой.

***

      Всё было не так легко, как хотелось бы Гермионе. Она даже не думала об этой встрече, о её возможности. Том будто исчез, был вычеркнут из её жизни, но правда была в том, что он никогда из её жизни не уходил, а всегда оставался в ней.       Не только из-за того, что он её приёмный брат. Не только потому, что она его любила с самого детства. Не из-за разбитого сердца и бесчисленных ночей и дней, когда она собирала себя по крупинкам, чтобы просто жить другой жизнью, в которой его никогда не будет.       Но вот он перед ней, с сумкой в руке, старом свитере и кожаной куртке, которую носил ещё в школе. Том ей нервно улыбается, и его пальцы всё такие же тёплые, когда она забирает сумку.       Казалось бы, её жизнь — просто существование, которое длится день ото дня на протяжении долгих пяти лет. Она просто существует, как номинальная величина, которую не так уж и сложно удалить, вычесть, стереть. Но Том смотрит на неё, и этот взгляд говорит больше, чем все слова, которые он захочет ей когда-либо сказать.       Гермиона всё понимает, но её устаканившаяся жизнь, в которой не было Тома, всё ещё при ней. И честно? Она ею довольна.       У неё есть призвание. Гермиона будет детским врачом, кардиологом. У неё есть прекрасные отношения, в которых она себя чувствует на равных, где ею никто не манипулирует. Ей комфортно.       Но сердце в груди часто бьётся, и его запах не перебьёт ни один хлор, которым обрабатывают отделение. Гермиона безумно скучала.       Они вышли на улицу. Гермиона закурила, потому что начала курить с первого курса, как только их отвели на первое вскрытие. Она к такому ни физически, ни психологически не была готова. Драко поступил в медицинский, потому что он мечтал об этом с детства и ему прекрасно давалась химия и биология. Гермиона же… сбежала в медицину. И таких сбежавших было много.       Сейчас сигареты — это привычка, которая просто есть и с нею Гермионе комфортно. Она успокаивает нервы, даёт на время небольшой отдых и, в принципе, да, она не полезная, даже отвратительная, вредит здоровью, Гермиона всё прекрасно понимала, но не собиралась бросать. По крайней мере, сейчас.       Возможно, она когда-нибудь решит родить ребёнка, и заблаговременно бросит курить. Наверное, захочет стать матерью. Проблема в том, что она не хотела.       Том спрашивал её о выборе профессии, о том, как она себя чувствует, всё ли у неё хорошо? Казалось, будто в его вопросах скользит забота, но Гермиона в это верить не хотела. Он зачем-то вернулся, ворвался утром в её жизнь и теперь стоит перед ней вот так, будто она будет на всё готова ради него.       Она просто существовала. Спасибо, что поинтересовался, но на этом всё. Гермиона не хотела его ощущать в своей жизни.       — Кстати говоря, помнишь наш разговор о ценности жизни? — неожиданный вопрос поставил Гермиону в тупик.       — Не помню, — честно ответила она.       — Я тогда не притворялся. Раз уж ты решила быть врачом, то для тебя нет ничего ценнее человеческой жизни, — Том улыбнулся. — Жаль, что меня не было рядом, когда ты сделала этот выбор.       В его словах было что-то такое… Он говорил так покровительственно, будто был её отцом. И Гермиону передёрнуло. С чего бы это? Злость, которая в ней копилась долгое время, наконец-то переполнила её и вылилась наружу.       — Том.       — Да? — он смотрел на неё с интересом, не ожидая подвоха.       Но она занесла руку и резко ударила его по лицу. Тяжёлая пощёчина опалила её руку точно так же, как и его щёку. Слёзы встали комом в горле.       — Да как ты смеешь?! — она на него закричала, ни капли не стесняясь в выражении своего гнева. — Ты разбил мне сердце. Именно ты разрушил мою жизнь, планы, которые я строила. Ты использовал меня, а потом, когда я стала тебе не нужна, выбросил, будто старую игрушку. А сейчас ты вернулся, смотришь на меня как побитый щенок и сожалеешь о том, что тебя не было рядом?!       — Я всё ещё люблю тебя.       — Это не любовь, — она стиснула челюсти. — Это болезнь. Я больна до сих пор, поэтому, прошу тебя, исчезни из моей жизни.       — Ты меня любишь, но выходишь за него.       — С чего ты взял, что я не люблю Драко? И почему тебя это волнует спустя столько лет? Ты набрался храбрости, чтобы вернуться и отнять у меня снова всё. Но я тебе не отдаю всё добровольно, и ты начал плести паутину из манипуляций и лжи, чтобы я в неё снова попалась. Это жестоко, Том.       — Прости меня. У меня была на это причина. Позволь мне рассказать тебе всё?       Том смотрел на неё так, что в Гермионе всё переворачивалось. Он говорил ей такие вещи, от которых мурашки бежали по телу. Том сделал её центром своего мира, а когда его мир стал рушиться — оттолкнул, решив, что так для неё будет лучше. И всё-таки в этот раз, когда они увиделись после стольких лет вновь, его взгляд ни капли не изменился, а её чувства не истлели, как она думала. Гермиона потянулась к нему всем своим существом снова и снова была отвергнута «во благо», как сказал Том.       Они стояли и курили одну сигарету на двоих.       — Будет лучше, если мы сделаем вид, что ничего между нами не было, и останемся братом и сестрой, — сказал Том, пряча руки в карманы.       Это было привычно: слышать его слова, признания, понимать, что придётся всё заново обдумать, переосмыслить и начать с этим жить дальше. Что он такой и никогда не изменится, а в её жизни может всё быть совершенно по-другому, как надо и правильно. Гермиона всегда была хорошей девочкой и, приобретя дурные привычки, она хуже не стала.       По сути, Драко она обманывала, говоря, что любит его. Это, конечно, плохо. Но казалось, что он всё прекрасно понимал и был рад оставаться обманутым. Проблема была в том, что счастья им троим так и не увидеть, если всё оставить, как есть.       — Мы не сможем быть вместе.       — Почему? — наверное, это звучит жалко, будто она снова стала той маленькой шестнадцатилетней девчонкой.       — Потому что я сломаю тебе жизнь, а для меня нет ничего ценнее твоей жизни.

***

      Конечно, верить в это не хотелось.       «Благородство» — скупое слово, фальшивая обёртка, в которую люди облекают поступки, подобные его. Он сволочь, так уж сложилось. Надо признать, что он эгоистичная тварь, которая сняла с себя ответственность красивыми словами.       Том вернулся в Лос-Анджелес, потому что здесь была его карьера. Вернулся тем же вечером, попрощавшись с родителями.       Ему совершенно не хотелось быть в Лондоне ещё, так как была вероятность, что он и вовсе оттуда не уедет.       Стремление к Гермионе ошибочное и губительное, но парадоксально именно то, что после их встречи ему стали снится сны о другой девочке с тем же именем и той же внешностью. В груди теснились тоска и боль, просыпаясь в холодном поту, Том пил воду из-под крана и шёл под прохладный душ.       Его жизнь не изменилась. Она осталась всё такой же, лишь с одним небольшим изменением: приглашение на свадьбу от Гермионы и Драко ему всё же пришло. Они решили провести её в Австралии, на каком-то лайнере, что принадлежал компании отца или деда Малфоя. Том не вдавался в подробности, но держал в уме дату.       Она — как точка отсчёта новой жизни, и всё же такого ему, по-правде, не хотелось.       С каких пор он стал таким мягкотелым и нерешительным?       Самоотречение — это тяжёлый груз, особенно когда всё твое нутро этой судьбе противится.       Том снова перестал курить, вновь занялся спортом и перестал есть сахар. Он не пьёт алкоголь и не принимает наркотики. Из вредного, плохого, отрицательного — осталась двуличная жизнь звезды с большого экрана, где ты в свете софитов прекрасный и во всех отношениях самый лучший мужчина в мире, а за кулисами занимаешься сексом с поклонницей в подсобке.       Фальшивая жизнь, фальшивые люди, фальшивые правила.       Том устал играть по чужим правилам.       Выйдя на сцену, слыша овации публики, Том замер, решаясь не вживаться в роль, не проживать жизнь своего героя, которую ему дали. И его мир треснул в одночасье.       Его дорогой друг, Долохов, вдруг переменился в лице, когда Том стал говорить не по тексту.       «Что это такое?», «Люди пришли смотреть спектакль, а не выслушивать бездарно написанный монолог актёра!», «Вы разочаровали нас».       Публика пугает. Говорить не то, что они хотят слышать, — страшно. Том не испытывает эмоций. Спишите это на обострение его антисоциального расстройства личности. Все лица будто перечеркнуло, сразу стало видно кукол из папье-маше. Когда Том повёл себя не так, как ожидалось от него, они дружно зашумели, как волны океана, и разбились о скалы.

***

      Евгения была раздражена. Сильно раздражена. Настолько, что казалось, будто пропитан электричеством воздух.       — Не вини меня, милая княжна, — вдруг проговорил Том, — она сегодня вышла замуж за другого.       Австралия — другая часть света, десятки часов перелёта и, кажется, вовсе иное измерение, в котором существовать Тому вовсе не хотелось.       — Начнём с того, какая я тебе княжна? — уголок её губ дёргался, в гримёрке было тускло, совершенно тихо и по-особенному душно. — И потом… — она опёрлась руками о подлокотники кресла, в котором сидел Том, — твои признания разлетелись по сети со скоростью света, а я уже не говорю о том, что нам платить неустойку и извиняться перед всеми, кто создавал этот спектакль. Ты… Ты… идиот, безмозглый тупица, придурок. Ты о своей карьере не печёшься, так подумал бы о наших! Какого чёрта ты творишь?! Думал, тебе в рот будут все заглядывать? Ты и так опустился ниже некуда. Нет сил моих больше терпеть, я ухожу.       — Прощай, княжна, — в ней ничего не изменилось, Тому это нравилось в ней, — увидимся в следующей жизни.       Она захлопнула за собой дверь.       Том вернулся домой поздно ночью. Он разделся и лёг сразу же в постель. Заснуть было не сложно, за весь день он сильно вымотался. Ему снилось серебряное море, ласкающее стопы своими волнами. Шум прибоя, маленькая девочка, прячущаяся за спиной Михаила. Карие глаза смотрели на него изучающе, но испуганно.       — Мы давно не виделись, брат.       — Да, с того дня, как ты отрубил мне крылья. И вот ты здесь, стоишь напротив меня, чего же ты хочешь?       Сон такой знакомый, слова такие настоящие, солёный запах моря и золотисто-розовый закат.       — Мне жаль, что тебе пришлось провести здесь целую вечность, чтобы ты наконец-то понял всё, Люцифер. Не бойся его, Гермиона. Выходи, он тебя здесь не сможет тронуть.       — Это дитя…       Михаил понимающе улыбнулся.       — Твоё? Правда, так похожа на тебя, брат? — Михаил погладил девочку по кудрявым волосам. — К несчастью для тебя, ты здесь провёл слишком много времени и не можешь всё вспомнить, поэтому столь сильная близость с этой девочкой кажется тебе кровным родством. Но кто она на самом деле? А кто ты? Демон? Ангел? А, может быть, человек? Этот мир — настоящий или выдуманный тобой?       Том проснулся.       В холодном поту, с лихорадочно быстро бьющимся сердцем. Том проснулся из-за головной боли и звона в ушах. Он согнулся на кровати, сжимая голову руками. Эти сны ему снились тысячи раз, тысячи раз он просыпался в самом дурном расположении духа, но никогда раньше всё не было таким… реальным.       Звон в ушах не прекращается, а через мгновение Том понимает, что это звонит телефон.       Он поднимает трубку, и тут же он слышит обеспокоенный мужской голос:       — Мистер Реддл?       — Да, это я.       — Вы указаны, как доверенное лицо мисс Гермионы Грейнджер в её страховке, поэтому мы обязаны позвонить вам и сообщить, что…       Тому стало дурно.       — Простите, что? Я не расслышал, не могли бы вы повторить?       — …вчера ночью лайнер потерпел крушение и никто из людей, находящихся на борту, кроме мисс Грейнджер, не выжил. Мисс Грейнджер находится в тяжёлом состоянии в реанимационном отделении окружного госпиталя Сиднея. Ваше личное присутствие необходимо для опознания семьи пострадавшей и…       — Для чего?..       — Я понимаю, вы, вероятно, в шоке. Я повторю всё ещё раз.

***

      Где бы он ни жил, везде рядом с его домом живут вороны. Чёрные, большие, смотрящие с искренним любопытством. Они живут стаями, взлетают в небо, шумя крыльями и крича. Их лапы сжимают то провода, то ветви. И резкое «кар-кар!» разлетается по округе, стоит спугнуть хотя бы одну птицу.       Том не знает, живут ли вороны в Австралии. Садясь в самолёт, он вообще старается не думать. Любопытные люди не скрывают своего интереса, прямо как те вороны, они вглядываются в его лицо, такое для них знакомое.       Меньше всего на свете ему хочется видеть людей, и он будет рад, если все исчезнут.       Так и случается, в бизнес-классе никого нет. Совсем.       И хоть это невозможно, Том не обращает на подобное внимание. Так и должно быть. Том действует по закону этого мира, то есть меняет его под себя.       Единственная осечка случается в том, что спасти Гермиону он всё равно не в силах, потому что так произошло — он не всесильный создатель этого мира.       Почти весь перелёт он спит. Спит крепко, видя во сне свои детские воспоминания. Снова трупы отца и матери, засохшая кровь на полу, тухлый запах разлагающихся тел.       Если бы он сам создал этот мир, разве пожелал бы себе именно такую судьбу?       Из горла вырывается грудной крик, похожий на вопль. Он проходит через потерю снова, и снова, и снова. Постоянно теряет самых близких.       Это несправедливо, так не должно быть.

***

      Однажды его врач-психиатр сказал, что зло порождает ещё большее зло. Стоя на коленях у кровати Гермионы, Том думает, что зло совершило круг и сомкнуло пасть, пожирая собственный хвост.       Тело Гермионы в бинтах, множество трубок и странных приспособлений. Она не живёт, нет, и уже не выживет. Его ставят перед фактом: мозгу нанесены слишком большие повреждения, задет центр, ответственный за дыхание, и ей уже ничем не помочь. Она слишком долго была под водой, слишком сильный удар пришёлся по теменной зоне. Она мертва, хоть и дышит с помощью аппаратов.       Нужно подписать документы, отключить аппараты и проститься с нею. Отпустить.       Том никогда не сможет этого сделать.       Поход в морг даётся ему с трудом. Он узнаёт своих приёмных родителей и теряет сознание прямо возле стола, на котором лежала миссис Грейнджер.       Нашатырь ударяет в нос и удары по щекам приводят в чувство.       Это нереально, это неправда, это сон. Кошмар наяву.       «Ты же не думал, что они будут жить вечно? Смертные на подобное не способны».       Мысли путаются, а мир дрожит, трескается и рассыпается на осколки.       «Где же ты, Том?»       Осколки превращаются в пыль.       «Пожалуйста, прошу тебя только сейчас, вернись ко мне».       Грудь стягивает и пронзает боль.       Здание морга трещит по швам. В сердце будто вонзаются клинки снова и снова, а один застрял прямо посередине. Он упал на пол, прямо на колени, ощущая, что именно сейчас всё он и узнает.       «Том, я умоляю. Молю, открой глаза».       Такой знакомый голос, который он больше никогда не сможет услышать.       «Что это? Кинжал. Тот самый, да?»       «Дурочка, он из священного металла, ты спалишь себе руки!»       «Руки — это нестрашно. А если Люцифер не очнётся, мы все погибнем, поэтому…».

***

Я на тебя взирал, когда наш враг шел мимо, Готов его сразить иль пасть с тобой в крови, И если б пробил час — делить с тобой, любимой, Все, верность сохранив свободе и любви.

Я на тебя взирал в морях, когда о скалы Ударился корабль в хаосе бурных волн, И я молил тебя, чтоб ты мне доверяла; Гробница — грудь моя, рука — спасенья челн.

Я взор мой устремлял в больной и мутный взор твой, И ложе уступил и, бденьем истомлен, Прильнул к ногам, готов земле отдаться мертвой, Когда б ты перешла так рано в смертный сон.

Землетрясенье шло и стены сотрясало, И все, как от вина, качалось предо мной. Кого я так искал среди пустого зала? Тебя. Кому спасал я жизнь? Тебе одной.

И судорожный вздох спирало мне страданье, Уж погасала мысль, уже язык немел, Тебе, тебе даря последнее дыханье, Ах, чаще, чем должно, мой дух к тебе летел.

О, многое прошло; но ты не полюбила, Ты не полюбишь, нет! Всегда вольна любовь. Я не виню тебя, но мне судьба судила — Преступно, без надежд, — любить все вновь и вновь.

Джордж Байрон, «Любовь и смерть», 1824

Второй эпилог завершён.

      Добро пожаловать домой. Я очень скучала, Люцифер.