Мальчик, который жив
30 июня 2020 г., 17:52
Спустя полгода
Зелень в парке блестит от росы. Гермиона и Том сидят на холодных качелях. Он раскачивает их, отталкиваясь ногами от земли — легко и непринуждённо. Летним утром легко дышать. Июнь — его любимый месяц в году. Она улыбается, заправляя волосы за уши, и тянется к его щеке. — Веришь в то, что можно взмыть ввысь как птица, если очень сильно захотеть? Её тёплое дыхание касается его щеки. — Конечно, ведь люди давно научились летать, создав самолёты, — он медленно поворачивается к ней и замирает в нескольких миллиметрах от её губ. — Если очень сильно захотеть, можно купить самолёт или вертолёт и научиться летать. — Я не об этом. — Понимаю, — Том перестаёт раскачивать качели. — Ты о крыльях, верно? — Гермиона кивает. — Они бы тебе не пошли. — Много ты понимаешь, — она хмыкает и отворачивается. — Если бы у меня были крылья, я бы тебя поднял ввысь и больше не отпустил. Будь у тебя крылья, такой трюк стал бы невозможен. — Потому что я не нуждалась бы в поддержке и страховке? — Нет, — Том положил ладони на её плечи, провёл ими по спине до лопаток и остановился, — крылья — это боль и оковы. В них нет свободы, но их сделали отождествлением её. Ты моя боль, ты мои оковы, ты же мои крылья, потому что я люблю тебя и никто мне, кроме тебя, не нужен. — Знаешь, — она опускает голову ему на плечо, — я бы хотела быть мечом, который пронзит тебя и останется в тебе навечно. — Какое прекрасное желание. Я совершенно не против. — Правда? Том просыпается. Слёзы пропитали наволочку и в его груди щемит — отвратительное чувство. Том садится на кровати, свешивает ноги, касаясь стопами холодного пола, опускает голову на ладони и пытается успокоить сбившееся дыхание. Звонок телефона он слышит, будто в отдалении. На экране высвечивается дурацкая фотография Антонина и его имя. — Доброе утро, соня, — слышится хриповатый голос на том конце. — У нас есть что пожрать? Или мне зайти в магазин? — Ты опять дома не спал? — недовольный вздох. — Что поделаешь? — Долохов прокашливается. — Мне необходимы вдохновение и ебля. — Сдохни, — раздражённо. Антонин ехидно хохочет. — Понял, принял, заеду в магазин. Тебе купить яйца? Даже не проси, конечно же, куплю. Том отрывает телефон от уха и сбрасывает. У него пара непрочитанных сообщений, большая часть из которых от Долохова, и только одно от Гермионы. Гермиона: «Доброе утро! Как тебе спалось? Надеюсь, акклиматизация прошла успешно, и ты себя чувствуешь лучше. Пришли мне фотографии завтрака и тебя. Я очень скучаю». Мерзавец Долохов: «Короче…» Мерзавец Долохов: «Я кое-что придумал. Тебе понравится». Мерзавец Долохов: «Я знаю, какую следующую роль ты будешь играть в моей будущей пьесе. Только не говори «нет» так сразу». Мерзавец Долохов: «Ты идеально подойдёшь для…» Мерзавец Долохов: «Как там его?» Мерзавец Долохов: «Блять…» Мерзавец Долохов: «Сука, я забыл, как его зовут…» Мерзавец Долохов: «Ща…» Мерзавец Долохов: «Канарис МакКейн. Вот только не надо чванливо утверждать, что ты не будешь играть проклятого ирландца! Он НЕ ирландец! И вообще что ты имеешь против ИРЛАНДЦЕВ?!» Мерзавец Долохов: «Он заместитель командующего армии выдуманного королевства. Ему нет и семнадцати… Он юн, свеж, красив. О, бабы от него без ума, но он и сам похож на бабу!!!» Мерзавец Долохов: «Поэтому ты ИДЕАЛЕН». Мерзавец Долохов: «Том, не обращай внимания, я вчера переборщил». Томми: «Да нет, что ты, идея прекрасная». Мерзавец Долохов: «Иди в задницу! Я тебя точно когда-нибудь в бабу переодену!» Томми: «Всё ради искусства!» Мерзавец Долохов: «Гавнюк». Мерзавец Долохов: «Ты на постере в мундире, держишь в руках кнут, а внизу подпись: «Канарис МакКейн — заместитель командующего армии. Величественный днём — беспощадный ночью». Хех, я б себе такой хотел». Томми: «Да без проблем». Долохов тот ещё… Том идёт в ванную, чистит зубы, умывается, делает селфи в пижаме, которую он покупал вместе с Гермионой. «Тебе так идёт голубой цвет», — звучит её голос в его голове. Он расстёгивает пару пуговиц и соблазнительно улыбается, потом подмигивает отражению, точнее — Гермионе, которой он отправит эти фото. Том: «Привет. У тебя уже вечер. Как прошёл день? Хм, мне кажется, или я, правда, выгляжу прекрасно? :) (восемь вложений)» Гермиона: «*Отправляет несколько сердечек*». Гермиона: «Не зазнавайся». Гермиона: «Но да, бог мой, да». Гермиона: «Ты ещё не позавтракал?» Том: «Чувствую я себя прекрасно. Ещё не позавтракал. Сначала нужно выпить лекарства и позаниматься. Я очень сильно скучаю. Жду, когда ты сдашь последний экзамен и приедешь ко мне. Очень сильно. (одно вложение)». Гермиона: «Неделя кажется вечностью. Я тебя не буду отвлекать, занимайся». Том: «Я люблю тебя». Гермиона: «Я тоже тебя люблю». Приходится заниматься. Тяжесть ото сна проходит вместе с приходом боли в мышцах. Лекарства Том принимает регулярно, как выписал их врач, в необходимом порядке. Да и сами занятия спортом теперь перешли в разряд обязательных, таких же необходимых, как и еда, вода, воздух и сон. Мир, что раньше крошился на кусочки и смешивался, являя собой сумбурную кашу, вдруг стабилизировался, плотно встал на ноги и пошёл своим ходом. Теперь его терзают только сны, а сны — это всего лишь обработка информации мозгом. Теперь его ничто не волнует, нет никаких нервных срывов и боли в груди. Теперь всё хорошо. Или ему только кажется?***
Он встретил её спустя две недели пребывания в Лос-Анджелесе, на первых попавшихся пробах в какой-то спин-офф какого-то там популярного сериала. Том читал сценарий сцены, которую ему предложили отыграть с главной героиней — она звучно и зло ругалась со своим помощником. По коридору прошлись шепотки, из которых Том узнал, что она — продюсер. Очень крутой продюсер, чуть ли не мать для многих молодых новых актёров. Она бросила в лицо помощника документы, те разлетелись, упав ворохом на пол, и она ушла, цокая длинными большими каблуками по паркету, нещадно его прогибая. Том сразу её запомнил — она выделялась внешностью: длинные рыжие волосы волнами, высокая, стройная, с точёной фигурой, даже красивее многих актрис. Да и характер, судя по всему, был огненный, строптивый и властный. Том её оценил холодным отрешённым взглядом, запомнив её лицо и имя. Так, на всякий случай. Во второй раз, через ещё три недели, пьяный Долохов потащил его на какую-то модную тусовку. Впрочем, ЛА ночью не спал, а жил своей буйной творческой жизнью. Здесь можно было встретить кого, как и где угодно, да и с компаниями по любым интересам, даже самым спорным, можно было найти легко. Она стояла рядом с каким-то типичным очкариком, у которого блестела лысина и постоянно морщился лоб. Том просто наблюдал, как любил это делать. Его не очень-то интересовала сама идея пить алкоголь (ему было нельзя) и танцевать под модную музыку с молоденькими девчонками (скука смертная). Стоя с бокалом безалкогольного мартини (кто бы мог подумать, но такое здесь есть), Том следил за тем, как она брезгливо морщится, когда этот сальный мужичонка пытается её коснуться ненароком, явно она его терпит из-за денег или ещё чего-то там. И явно не может ему прямо отказать. Тома это веселило. Было интересно, как долго она продержится. Том отпил (какая гадость), отпустил Антонина веселиться (тот нашёл какую-то девчонку из России), снова отыскал взглядом предмет своего внимания, которая была готова вот-вот дать по самодовольной морде хама увесистую и смачную пощёчину. Том прикончил своё мартини одним глотком и подошёл к ним. — Прости, любимая, — он шепнул ей на ухо, нежно приобняв сзади, — я опоздал. Тебе пришлось долго ждать меня? Мужичонка покраснел, отодрал от неё свои руки и спешился. Женщина шумно сглотнула. — Ничего страшного. Дорогой, это Уилл Мэндес… — Рад, — Том улыбнулся и увёл её за собой. — И простите нас! Стоя у бассейна, он ощущал на себе её взгляд разъярённой фурии. — Я бы и без тебя справилась! — в итоге громко прошипела она, схватив его за рубашку. — Осторожно, мадам, одно неловкое… — хотел было предупредить её Том, но она его сильно оттолкнула, а он машинально уцепился за неё, увлекая за собой. Они свалились в прохладную воду бассейна. — Ну вот, — Том вынырнул и сплюнул воду в бассейн, — и это ваша благодарность? Её высокая причёска распалась и рыжие локоны облепили лицо. Она была готова его убить, почему-то именно так видел это Том, но она истерично рассмеялась, потёрла лицо руками, растирая косметику по коже. — Негодяй, — она ткнула его в плечо. — Маленький негодяй. Ты что наделал? — Подумаешь, искупались. Она смеялась и плакала, а когда они выбрались из воды, оставила ему свою промокшую визитку. В третий раз они встретились неслучайно: он прошёл прослушивание, она его заметила и позвала к себе. В её кабинете было слишком светло и по-клерковски безлико. В больших ящиках что-то было убрано, на столе лежали документы, кондиционер работал на полную и пахло тяжёлыми дорогими женскими духами. Лили Адамс была подобием демона в киноиндустрии, которая больше не о творчестве (ей на него глубоко плевать), а о прибыли. Таких, как она, многие из его окружения называли опухолью, болезнью, паразитами, но, конечно, за спиной, а в лицо благодетельницей. О ней ходило много слухов, и два оказались правдой — она трудоголик и любит красивых мальчишек. Заниматься сексом с ней было никак ровно до того момента, пока она не приложила к его шее руку и ногтями впилась в кожу. Боль — а боль она любила, как и подчинять, властвовать, — вызывала странные ощущения по всему телу. Её вдруг отчего-то действительно захотелось, не из-за работы, не из-за карьеры, а просто так, как женщину. В голове, на подкорке, постоянно были мысли о Гермионе, ему было тошно от себя, но с каждым новым разом почему-то становилось легче. Боль опаивала, подчиняла, отвлекала от того, что происходило внутри. Если бы ему хотелось брать её как обычную, любую другую женщину, было бы только хуже, а здесь что-то другое. Не всегда всё заканчивалось сексом. Часто ей просто нравилось его внимание, то, как он к ней ластился, подчиняясь её воле, как она им управляла, как причиняла ему физическую и моральную боль. Он не был мазохистом или ведомым, по крайней мере, до неё. И было ли вообще это его желанием или же это сама индустрия, сам этот мир таким? Порочным, жутким, для которого одного таланта явно недостаточно? Потом он узнал, что она еврейка, и вовсе не Адамс, и не совсем Лили. И стало как-то вдвойне тошно, потому что измена физическая — это одно, но когда целуешь не потому, что надо и требуют, а из-за того, что тебе самому вдруг захотелось — это другое. Однажды Лили спросила: — Ты свободен? Я имею ввиду, у тебя есть девушка, парень? — Есть, — Том говорил отстранёно, сидя в трейлере и поедая салат; был небольшой перерыв во время съёмочного дня и ему было не до приставаний — лишь бы отдохнуть. — Бросай. Том был не удивлён. — Из-за работы или?.. Она даже не повела бровью. — Из-за работы. Ты становишься популярным. Девчонки тебя хотят. А журналисты когда-нибудь узнают, что ты несвободен. Теперь у тебя нет частной жизни. Том молча кивнул. Он подумает об этом, если не сейчас, то ночью. Ночью думается легче, а засыпать всё тяжелее.***
— Объясни мне, — говорит Гермиона, запуская в его волосы пальцы, — Том, что происходит? — Тебе об этом не нужно знать. Она хмурится и уголки её губ опускаются. — Как это? — Гермиона встаёт на цыпочки и целует его шею. — Не понимаю, — она отступает на шаг, оглядывает его ещё раз. — Мы видимся раз в полгода, — выдавливает он из себя. — Раз в чёртовы полгода. — Я тоже по тебе скучаю, но остался ещё один год, и я… — Ты не понимаешь, — Том отрезает, — Гермиона. Я так больше не могу. Она часто моргает. Стоит жара — конец августа, а земля раскалена до предела. В Лос-Анджелесе не идут дожди, а ещё здесь очень пыльно. Они стоят на заднем дворе: она ковыряет ранку на руке — неудачно упала с велосипеда; он садится на газон и опускает лицо в ладони. — Но… — слова Гермиона не находит. Почему-то ей казалось, что это временно: да, ему нужно строить карьеру, ходить на уроки актёрского мастерства к мастерам, которых здесь достаточно; а ей нужно закончить школу и поступать учиться дальше, причём она даже определилась с ВУЗом в Лос-Анджелесе, выбрала именно его, потому что они наконец-то жили бы вместе. Но всё затрещало и рухнуло, а слова не нашлись. В итоге она смотрела на него сверху вниз молча и тяжело, находясь в глубоком потрясении и не имея даже слёз, чтобы заплакать. — Почему ты, — она находится спустя несколько одних из самых долгих минут в своей жизни, — так сильно любишь делать мне больно? Он на неё не поднимает взгляд. Она садится на газон, отрывает его руки от лица и заставляет на себя силой посмотреть. — Мы расстаёмся? — спрашивает более настойчиво. Том молчит, а молчание куда больнее слов. — Спасибо, что сказал мне об этом сейчас, а не перед посадкой в самолёт. Он к ней подаётся первым, прижимает её к себе порывисто и целует не сильно и глубоко, не жадно и жестоко — ласково и нежно, очень робко и совсем невесомо. Гермиона перенимает его инициативу, делает ему больно — кусая до одури сильно, до привкуса его крови во рту и глухо бьёт его кулаками по спине. Поцелуй постепенно переходит в жадные прикосновения. Гермиона его раздевает, целует и берёт: прямо там, на заднем дворе дома, прямо на газоне. И сам по себе секс удовольствия не приносит — только жуткий голод становится всё сильнее. — Я по тебе тоскую. Тоскую, — повторяет он ей на ухо. — Как же сильно я тоскую. Я жить без тебя не могу. Гермиона, Гермиона, не уезжай. Не бросай меня. Но на следующий день она уезжает, а на его постели остаётся её ленточка для волос. Том вдыхает её запах, лежит на постели, свернувшись, целые сутки, а Долохов подмывает его напиться. Жизнь теряет краски, становясь чёрно-белой. Любовь — это обоюдоострый меч.Первая часть эпилога завершена.
