Цена жизни

      Если увидишь одну — вскоре сможешь увидеть всех.       Том не знает, когда конкретно ему стали нравиться бабочки.       Скорее всего, в самом раннем детстве, воспоминания о котором очень зыбкие. Если рассказать о том, что он помнил, то будет похоже на выдумку его воспалённого детского мышления.       Но Том помнил, как лежал на пеленальном столике, и простынь — очень нежная и мягкая — была вся в бабочках: нежных жёлтых, оранжевых и лиловых.       Красивые бабочки летали в воздухе прямо над его головой, и он поднимал маленькие ручки в воздух, пытаясь их достать.       Том помнил то чувство, когда он был совсем беспомощный и маленький, не мог сам сесть и даже поползти. И руки толком ничего делать сами не могли. Будто резиновые или даже пластмассовые, как у игрушки.       И говорить он тоже не мог.       Абсолютную немощь — вот то, что он ощущал.       Лёгкие бабочки порхали. Бабочки-погремушки издавали звуки и больно били по носу. То есть он сам себя ими бил по носу. Проблема была в руках, которые маленький Том не мог толком контролировать. Учиться было сложно. Особенно когда всё давалось сразу, даже какая-то элементарная личность. А тут попробуй-ка сам сесть, встать, пойти и не упасть, и не заплакать от испуга и боли.       Язык заплетался.       Том произнёс первым, что удивительно, своё имя, а потом резко и надолго замолчал, увидев настоящую бабочку лимонного цвета.       Она ярко выделялась на зелёной траве и голубом небе. Летающее пятнышко. Том пошёл, а когда упал, то пополз, не тратя время на поднимание, удержание равновесия и такую всё ещё сложную ходьбу.       Бабочка летала легко и быстро, правда, часто садилась то на одну травинку, то на другую. Том смотрел на неё и не осознавал, почему его к ним тянет. Что уж там, он не осознавал вот такое своё существования: сильный, взрослый, можно сказать, старый и в меру мудрый для своих лет падший ангел со своим необъятным эгом вряд ли мог вместиться в маленького пупса без последствий, без потери большей части себя и своего самосознания. Но бабочки ему упорно что-то напоминали.       И маленький Том протягивал к ним руки. Неловко пытался их поймать, сжать в ладони, поднести к лицу и разжать пальцы, чтобы увидеть пустоту. Неудачу.       Нет желанной бабочки, совершенно не осталось сил.       Том надулся, зафырчал, пиная руками воздух. Ох уж этот несправедливый, пугающе огромный, мир, состоящий из одних разочарований!       Вдох-выдох и… вопль на весь маленький сад за домом.

***

      Соска, лежащая на столе, через пару минут должна была отправиться в коробку, а потом исчезнуть навсегда.       Том уже бегает, почти всё время молчит и никуда не смотрит.       Первая пойманная бабочка смогла произвести на него впечатление, а после заставить расплакаться, ведь она больше не взлетела. Том поймал и раздавил её в один и тот же момент. Бабочка не может летать, не находясь на свободе.       Мир кажется всё ещё огромным, но уже не таким пугающим.       Стопки книг, стоящие на полу, легко падают от одного прикосновения. Скатерть легко стягивается со стола, нужно всего лишь ухватиться за кончик и потянуть на себя, постепенно отходя назад.       Шкафы покоряются с первого раза. В них удобно прятаться.       Да и ложка не кажется инородным предметом, который даже на игрушку не похож. Ею можно тыкнуть отцу в глаз или ударить матушку по лбу, а ещё долго-долго сосать, не отдавая никому.       Под ковром можно найти спрятанную машинку.       За диваном — несколько частей от радужной пирамидки.       А, впрочем, весь дом в неуправляемом хаосе из игрушек.       Борьба происходит вечером, правда, весьма вялая, ведь сильно хочется спать, но при этом не хочется, чтобы крепость из маленькой мебели и одеяла трогали.       Помогает только любимая сказка, смысл которой теряется в сонных глазах ребёнка.

***

      А что такое вообще эти бабочки?       Зимой кажется, что бабочки везде, но они какие-то все маленькие и тающее на ладони. На бабочек не похожи, ведь не летают, а падают.       Том прилипает к окну.       Взглядом впивается в снежное пушистое покрывало и мечтает об утренней прогулке в санках.       Можно чуть-чуть наклониться, вытащить руку и зачерпывать снег, оставляя след на ровных сугробах.       Темнеет. Всё становится тёмно-синем, а жёлтый свет из окон отражается на снегу.       Снег напоминает пушистые облака, правда, он колкий и совсем не нежный.

***

      Она в платье с бабочками, круглой головой и огромными глазищами. Она жутко капризная, слюнявая и вообще не достойна этого платья и бабочек.       Том хмурится, когда она хватает его за ногу своими сопливыми пальцами и смотрит на него сверху вниз.       — Фу, — Том хочет побыстрее уйти из чужого дома.       Том уже говорит, рисует и даже собирает домики из деревянных кубиков. Эти домики он возводит кропотливо и тщательно, а она их ломает и падает сверху, а потом рыдает так, будто ей очень больно.       Том тоже рыдает. В голос. Но ему, правда, больно, ведь его труд пошёл насмарку.       Вывод: в чужом доме лучше совсем не строить свои дома — их растопчут, а потом во всём обвинят тебя.

***

      Там, в новом месте, было много детей, которые были его возраста. Мальчишки и девчонки катались, прыгали и играли. Они прятались, а потом искали друг друга. Прыгали через скакалку. Пытались залезать на деревья. Строили песочные замки и продавали пирожные из песка за листики и камушки. Играли в семью и часто оглядывались на своих настоящих родителей, выискивая их взглядом.       Каждый раз, когда Том не находил взглядом маму, внутри будто что-то рвалось, всё тело охватывал необъяснимый страх и он вечно к ней возвращался. Сначала часто. Очень часто. Буквально, каждую минуту. Потом всё реже и реже. И однажды совершенно о ней забыл.       В один летний день Тому разрешили гулять одному с друзьями.       Их было немного, и мама всех знала. Она подарила ему сачок, и вот они бегали, ловили бабочек, рассматривали их вблизи и потом отпускали.       Тому не хотелось отпускать бабочек, но большинство было именно за то, чтобы он их отпустил. Том решил, что потом как-нибудь наловит бабочек и сверчков, посадит их в банки и расставит в своей комнате. Там они будут летать и мигать светом ночью. С бабочками, вроде как, жить лучше, чем без бабочек.       Но смогут ли бабочки жить в банке?

***

      Тому было шумно.       В новом месте, не в родительской квартире, а в доме для детей, у которых родителей не было, было слишком шумно.       У него часто болела голова.       Ему не разрешили ничего взять с собой.       У него не было друзей.       Ему не разрешали делать то, что ему нравилось.       У него отняли сачок и бабочек. Всех бабочек. Книгу о бабочках. Пижаму с бабочками. Игрушки и… всё. У него забрали всё, даже родителей.       Нет, родителей у него никто не отнимал.       Том стоял и смотрел на то, как за окном ворона копошилась в опавшей листве.       Он сам их у себя отнял.

***

      — Тебе нл’авятся бабочки?       Новая сестра картавила. Лезла, куда её не просят. И была занозой. Просто занозой.       Тому не нравилась сестра и новые родители.       Том ловил бабочек сачком, складывал в большую банку, а потом в комнате, едва сидя за взрослым письменным столом, он убивал их, прокалывая иглой и прикрепляя к кремовой акварельной бумаге в рядочек.       Ему ничего не нравилось, кроме торжества смерти от его руки этих маленьких хрупких созданий. Отнимая чужую жизнь, он будто бы оживал.       — Нравятся.       — А мне нл’авишься ты. Я люблю тебя, бл’атик.       Ему было противно. Наверное. Должно было быть противно, но он ничего не чувствовал.

***

      Если куда-то и идти, то на выставку тропических бабочек.       Том хотел пойти один, но Гермиона увязалась за ним. «Бабочки красивые, — заявила она за завтраком, мотая ногами. — Тем более, их выпустят в зимнем ботаническом саду, а там, знаешь ли, красивые растения».       Она пошла в школу и всё больше говорила как взрослая.       И где эти её сопливые «Бл’атик, я люблю тебя»? Она только хмурилась и дулась, глядя на него, сторонилась и передёргивала плечами, фыркая. Она… повзрослела. Гермиона шагала с ним в ногу, неся на спине свой маленький рюкзачок с плюшевым медведем. Или нет.       Зайдя внутрь, Гермиона пошла дальше в сад, а Том сел на свободную скамью, достал из кармана телефон и стал фотографировать каждую бабочку, которая пролетала мимо или садилась на ближайшие растения.       А после и вовсе перестал это делать. Выдохнул. Поднял взгляд наверх, на стеклянный купол и стал смотреть, как сотни бабочек летают.       — Они облепили меня, — сказала Гермиона, прикасаясь к плечу Тома ладонью. — Сделай что-нибудь.       И, правда, крохотные и большие бабочки самых разных расцветок и видов сидели на волосах Гермионы.       — Нужно подождать, — Том залез в карман и достал телефон. — Стой и не двигайся.       — И долго мне ждать?       Том сфотографировал Гермиону, после чего подошёл к ней, взял за талию и ненадолго оторвал от земли. Бабочки вспорхнули, испугавшись.

***

      — Ты хороший, — уверенно сказала Гермиона, лёжа рядом с ним на кровати.       — Почему ты так говоришь?       — Потому что ты хороший, — она ущипнула его за бок, и Том перевернулся к ней лицом, перехватывая её запястья. — Ты хороший, добрый, ласковый, нежный. Ты самый лучший. Ты любишь меня и… не смей говорить, что ты плохой.       — Ты не думала, что я могу тебя обманывать?       Гермиона покачала головой:       — Ты никогда меня не будешь обманывать.       — Что я могу сделать тебе больно специально?       — Нет, ты не способен на это.       — Я могу тебя использовать.       — Ты хочешь очернить себя в моих глазах. Так нельзя делать. Я не поведусь на это. Я люблю тебя. Ты любишь меня. Мы любим друг друга. Я твоя, а ты мой.       Она поцеловала его в щёку, в подбородок, в кончик носа и наконец в сомкнутые губы. Наивная девочка.       — Я люблю тебя, — сонно прошептала Гермиона в его грудь, после чего ещё плотнее прижалась к Тому и заснула.       Обнажённая, мягкая, тёплая.       Её шелковистая кожа такая нежная. Том медленно рисовал пальцем на её спине бабочек.

***

      В Калифорнии было нашествие бабочек. Целый вихрь, миллиарды бабочек летели, будто ураган.       Том впервые видел подобное.       Завораживало.       Старая сохранённая фотография из детского телефона стояла на обоях телефона. Гермиона, на которой сидели бабочки. Она была удивительно хмурая, даже раздражённая. И, глядя на эту фотографию, Том невольно улыбался.       Нашествие бабочек в пронзительно голубом небе.       Том тянул руку, а они пролетали мимо.       Так ни одна из них не села на него сама. Скорее всего, знала, что он излучает опасность.       Гермиона не знала, и он её сломал.       — Ужасно, — простонал Долохов, выглядывая в окно на двор. — Когда это всё закончится? Это просто невыносимо. Они такие противные. Боже, это нашествие насекомых просто отвратительно. Не понимаю, почему их не перетравили ещё. На улицу не выйдешь, в машине не поездишь. Фу, как ты можешь ими восхищаться? Мерзость.       — Ты прав. Мерзость.       Через полчаса они улетели.