На кончике карандаша

Новый век ослеплял, оглушал и зачаровывал. После пробуждения Стив чувствовал себя не просто неуютно — беспомощно. Он видел людей, вполне адекватно общался, но застыл внутри, не осознавая окружающий мир. Щит лег в руку привычной тяжестью, придавая каплю уверенности, создавая иллюзию реальности. Стив не понимал, как и зачем жить дальше. Промелькнувшие мимо годы, неоплаканные потери и события, с которых для окружающих прошли десятилетия, а для него всего пара месяцев, — все это давило на плечи, пригибало к земле. Стив согласился примкнуть к Мстителям, стремясь вновь обрести утраченное равновесие. Он закрылся, привычно нырнув в образ Капитана Америки, — идеального солдата, символа нации, правильного до оскомины. Личина прилипла настолько прочно, что он уже сам не осознавал, есть ли еще граница между Стивом Роджерсом и Капитаном. Пропуская мимо ушей насмешки очередного Старка, не замечая странной заботы Наташи и дружеского участия Брюса, Стив жил как во сне, не чувствуя ничего, кроме пустоты. Обретение, казалось бы, навсегда потерянного Баки словно вернуло и самого Стива из ледяного плена. Теплой улыбкой и тихим шепотом: «Мелкий, как же я скучал», — друг умудрился сломать тщательно выстроенные стены, и через проделанные бреши на Стива лавиной обрушился двадцать первый век со всеми его красками, звуками, запахами. Неожиданно для себя Стив понял, что здесь, в этом времени, ему уютно и безумно интересно. Мир стал ярким, пестрел пятнами уличной рекламы, переливался неоном вывесок. Оглушал силой звуков. Шокировал открытой эмоциональностью, свободой чувств. Новая музыка была странной, но по-своему красивой. Современное искусство не отталкивало. Стив был еще очень молод и совершенно органично вписался в новую действительность, стоило лишь обрести уверенность, молчаливо и привычно пристроившуюся за левым плечом. Баки было намного сложнее. Для него годы, проведенные Стивом в спокойном ледяном сне, были наполнены страшными испытаниями, что не могло не изменить его характер, привычки, саму суть. Только рядом друг с другом они снова становились просто мальчишками из Бруклина, создавая свой собственный мир на двоих. И если Стив, как более открытый, позволял маске Капитана давать маленькие трещины, то Баки, прошедший через боль и одиночество, открываться не просто не спешил — не мог. Стив понимал и не давил. Его Баки, самый компанейский и веселый парень квартала, бабник и раздолбай, навсегда канул в небытие. На его место пришел закрытый, холодный, жестокий и расчетливый молчаливый Солдат. Но наедине со Стивом его черты смягчались, взгляд теплел, становились ласковыми руки. И Стив бережно собирал каждую улыбку, впитывал каждое прикосновение, отогреваясь и отогревая. Возвращаясь и возвращая. Стиву нравилась роль Капитана Америки. Она не тяготила его. Вторая личность стала привычной и родной. Правда, в последнее время в ее строгих рамках оказалось немного тесновато. С раннего детства он понимал, что видит окружающую действительность не совсем так, как большинство людей. И дело было вовсе не в черно-белых красках. Он видел четкость линий и форм. Обращал внимание на каждую деталь, в то же время воспринимая мир как целостную картину. Создавал в своих фантазиях огромные вселенные, наделяя людей и предметы новым значением, примеряя разные образы. Постепенно буйство воображения стало обретать смысл, выплескиваясь на бумагу.

***

Первые попытки нарисовать что-то внятное казались Стиву жалкими и смешными. Он прятал корявые наброски, пока однажды не решился показать их Баки. Тот сосредоточенно разглядывал старое покосившееся дерево, притулившееся у забора, неумелые портреты соседей и знакомых, собственное легко узнаваемое изображение и молчал. Молчал так долго, что Стив успел не на шутку испугаться и сто раз пожалеть о своем приступе откровенности. Но Баки посмотрел на него с восторгом и обнял крепко и порывисто, уткнувшись носом в светлую макушку. — Ты чего, Бак? — испуганно прошептал Стив, покорно замирая в руках друга. — Тебе не понравилось? Я больше не буду, наверное. — Идиот ты, Роджерс, — хмыкнул Баки, отпуская его. — У тебя талант, а он «не буду»… — Какой талант? Это так, мазня всякая. Стив аккуратно собрал рассыпавшиеся рисунки, неуверенно комкая их в повлажневших пальцах. — Я и говорю — идиот, — Баки тяжело вздохнул, отбирая измятые листы и бережно разглаживая края. Ты же нигде не учился, а посмотри, я никогда не выглядел лучше. Баки подсунул ему одну из работ, на которой он стоял напротив окна, потягиваясь и вскинув вверх руки. — Ты намного лучше, — уверенно отозвался Стив, — просто у меня не все получается. — Учиться пойдешь, — веско обронил Баки, тем самым в четырнадцать лет решая дальнейшую судьбу Стива.

***

Стив оторвался от разглядывания заворожившей его картины. Переплетение черно-красных линий создавало какое-то странное, затягивающее впечатление. Молодой художник, не до конца определившийся со стилем и техникой, но дерзкий и по-хорошему наглый, очень импонировал вкусу Стива. Многие думали, что ретроград Роджерс, когда-то давно получивший классическое образование, должен испытывать по меньшей мере неловкость от современного искусства. Но Стива оно притягивало своей вседозволенностью, яркостью. Его привлекали изломанные абстрактные формы, необычные, неклассические сочетания цветов. Он впитывал новизну мира, словно жаждущий родниковую воду. Смотрел вокруг восторженным взглядом неофита, внезапно открывшего целую вселенную. Наверное, именно поэтому его любимым местом стал «Центр современного искусства P.S. 1», разместившийся в здании бывшей средней школы в Куинсе. Выставки молодых художников, перфомансы и инсталляции затягивали Стива в стремительный водоворот нью-йоркской богемы, и он откровенно наслаждался редкими днями естественной свободы. После таких культурных загулов, по словам Баки, Стиву и капитанилось легче. Еще одной отдушиной для мятущейся души стала музыка. Баки до войны частенько таскал Стива на двойные свидания, пытался учить танцевать, не понимая, что тугоухий от рождения друг просто не в состоянии уловить музыкальный ритм, поймать движения. Да и девушки не особо рвались вальсировать с неуклюжим тощим парнем. Сейчас, в новом стремительном веке, с его какофонией удивительных звуков, Стив неожиданно открыл в себе и дремавшее ранее чувство ритма, и музыкальные способности. Баки, наблюдавший за творческими метаниями друга с терпением стоика, в один прекрасный день сделал ему подарок, и в их небольшой квартире появилось пианино. Благодарный и растроганный Стив весь вечер то сжимал Баки в медвежьих объятиях, то с благоговением невесомо касался черно-белых клавиш. Повышенная обучаемость и упрямство, помноженные на огромное желание, творили чудеса. Стив быстро освоил нотную грамоту и приобрел начальные навыки пианиста. Улучшенный до идеального слух и чуткие пальцы художника не подвели, и со временем Стив вполне сносно мог импровизировать. Перебрав множество музыкальных жанров и стилей, в конце концов он остановился на джазе и с упоением таскал мрачного, но сдавшегося под его напором Баки по всем джазовым клубам Нью-Йорка, пока не выбрал небольшое заведение в Гринвич-Виллидж. Камерная атмосфера клуба удачно сочеталась с неплохой кухней, что в конечном итоге примирило Баки с музыкальными вечерами. А Стиву не испортил настроения и случайно сломанный металлическими пальцами нервничающего Баки дубовый стол, благоразумно не замеченный хозяином клуба.

***

Жизнь неуловимо менялась. С тех пор как Баки вошел в команду на постоянной основе, Стив стал довольно часто появляться на тренировках С.Т.Р.А.Й.К.а. Он устраивался в углу тренировочного зала и дожидался конца спаррингов Баки, чтобы утащить его на обед. Баки неплохо вписался в группу: дружеских отношений ни с кем не завел, держась особняком, но командиру подчинялся беспрекословно, испытывая что-то похожее на уважение к его дерзкой, вызывающей манере общения с подчиненными. Стив охотно выезжал на полигоны и стрельбы, когда позволяло время. Ему нравилось наблюдать за людьми, подмечать характерные черты внешности, жесты. Иногда, приходя в зал, Стив просто садился на скамейку в дальнем углу, доставал очередной дежурный блокнот и пытался поймать особенно удачный момент, оттенки мимики, напряжение мышц. Бойцы сначала относились к столь пристальному вниманию начальства с подозрением, нервно косились на мелькающий над блокнотом карандаш, тихонько обсуждая, что с такой тщательностью может фиксировать Капитан. Стив слышал осторожные шепотки, рассеянно улыбался и продолжал приходить. Постепенно напряжение спало, так как каких-либо выводов и мер со стороны неадекватного начальства не последовало. Настороженные взгляды сменились откровенно заинтересованными. Стив краем сознания отмечал и эти перемены, и попытки незаметно заглянуть ему через плечо, как бы случайно проходя мимо, и всегда успевал среагировать, включаясь в своеобразную игру, подогревая любопытство. Лишь иногда саркастично поднимал бровь, застукав на месте преступления очередного героя.

***

Стив бросил последний взгляд на Таузига, подправил штриховку и, захлопнув блокнот, отложил его на скамью. Осталась всего пара чистых страниц, пора покупать новый. — Кэп, — небрежно обронил Рамлоу и, бросив на скамью полотенце, сел рядом, откидываясь к стене и вытягивая ноги. — Рамлоу, — отозвался Стив, невольно залипая на каплях пота, блестевших на смуглой коже. Рамлоу, прикрыв глаза, наблюдал за ним из-под ресниц. Стив чувствовал это, но совершенно не испытывал смущения. Он с профессиональным интересом художника отмечал идеально обрисованные скулы и линию подбородка, взъерошенные влажные волосы с ниткой ранней седины. Жутко хотелось взять Рамлоу за подбородок и, развернув к свету, чуть запрокинуть голову, увидеть напряжение мышц шеи и острые ключицы. Он любил красивые лица, а Рамлоу был красивым. Стиву нравилось на него смотреть. Тем более что сам Рамлоу исподтишка наблюдал за ним. По негласному договору оба делали вид, что не замечают взаимного интереса. — Стиви, отомри, — голос Баки прервал размышления, неожиданно принявшие какое-то странное направление. Усмехнувшись своим мыслям, Стив ухватился за протянутую другом руку и поднялся. — Веди себя хорошо, Кэп, а то зимняя наседка будет недовольна, — хмыкнул Рамлоу. Баки чуть напрягся, и Стив успокаивающе хлопнул его по плечу. Он в очередной раз подивился бесстрашию командира С.Т.Р.А.Й.К.а, постоянно проверяющего на прочность выдержку Зимнего Солдата. Стив резко развернулся, отмечая недовольную складку между нахмуренными бровями и жесткую линию сжавшихся губ Рамлоу, и, неожиданно для себя браво козырнув, рявкнул: — Есть, сэр! Разрешите выполнять, сэр?! Тот на секунду опешил, а потом расплылся в шкодливой улыбке: — Исполняйте, мой Капитан. Пару секунд Рамлоу удерживал его взгляд, а потом закрыл глаза, отпуская. — Стиви, мой мальчик, в тебе проснулась дерзость? — усмехнулся Баки и утащил его из зала под необидные смешки ребят.

***

Пропажу блокнота Стив обнаружил только вечером, когда закончил с последними отчетами и стал собираться домой. Закрутившись в делах, он совершенно не помнил, где мог его оставить. Рисунков было жаль. Тем более что некоторые из них Стив планировал использовать в дальнейшем. Невосполнимой потеря, конечно, не являлась, просто обидно. Утром блокнот нашелся сам собой. Стив заметил его, едва открыл дверь кабинета. Трудно что-либо не заметить на идеально чистом столе. Кто бы ни подкинул блокнот, особо скрывать свои действия он не стремился. Стив обошел стол, издали разглядывая знакомую кожаную обложку (нижний правый угол был слегка заломлен). Решив, что вряд ли возвративший пропажу решил посредством ее нанести ему непоправимый вред, Стив уселся в кресло и открыл первую страницу. Под обложкой обнаружилась плитка шоколада. Молочного. Любимого. Не самого дорогого и не самого качественного, но не избалованный в детстве сластями Стив прикипел к нему всей душой. О его страсти к шоколаду знали многие. Не то чтобы он скрывал свои маленькие слабости. Стив повертел плитку в руках, зачем-то принюхался, поскреб пальцем обертку. Кто-то приложил массу усилий, чтобы обойти охранную систему и вернуть блокнот. Да еще и с подарком. Осталось вспомнить, где же он вчера его забыл. Стив нахмурился, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла, чтобы через секунду в неверии уставиться на несчастный шоколад, мысленно проклиная хорошую память.