На кончике карандаша

Говорят, если Бог посылает человеку испытания, значит, он его любит. И чем больше испытаний, чем они серьезнее, тем сильнее дарованная в итоге благодать. Брока Господь готовил ни больше ни меньше как в ангелы, иначе с чего бы наградил его бесперебойным потоком головной боли в виде двух суперов? И кто бы мог подумать, что основным поставщиком благодати будет правильный до скрежета зубовного Капитан Америка? Отмороженный по полной Зимний Солдат по сравнению со своим дружком был просто тихоней-ботаником. Роджерс, воодушевленный обретением любимого друга, остался вежливым, спокойным и крайне порядочным парнем и в то же время превратился в другого человека. Броку все чаще хотелось побиться головой о ближайшую твердую поверхность. Миссии начали напоминать какой-то блядский цирк с клоунами в трико. Каждый раз Брок не надеялся выжить и каждый раз постфактум удивлялся вывертам капитанской логики и стратегического мышления. Его способности предугадать, спланировать и возглавить форменный пиздец, неизменно приводящий к успеху и позволяющий сохранить команду с минимальными потерями. В мирное время Роджерс удивлял не меньше, но, казалось, никто, кроме Брока, не обращал на это внимания. Или Роджерс являл новые грани своей личности исключительно в его присутствии. Льстить себе Брок не стал, списав все на то, что каким-то неведомым образом ненормальный Роджерс отнес его к ближнему кругу и совершенно перестал закрываться.

***

Когда Роджерс в первый раз появился на плановых стрельбах и со смущенной улыбкой заявил, что никогда не был хорошим стрелком, а вот теперь решил улучшить свои навыки, и не станет ли командир возражать, если сержант Барнс с ним позанимается, охреневший Джексон чуть не прострелил ногу. Таузигу. Брок быстренько раздал животворящих пиздюлей нездорово возбужденной команде и небрежным кивком выразил разрешение, в котором никто, в принципе, и не нуждался. Через пару часов все желающие могли убедиться в потрясающей воображение обучаемости Капитана. Или педагогическом таланте Барнса. В итоге Роджерс выбил девять из десяти и сиял улыбкой, от которой у Брока слезились глаза и ныли зубы. Следующим испытанием для нервов стало появление Роджерса на полосе препятствий. — Командир, мне хотелось бы слегка встряхнуться от кабинетной работы, — глядя на Брока честными голубыми глазами, неубедительно врал Роджерс, словно не он два дня назад скакал в погоне за очередными мерзавцами. — Вы позволите вспомнить боевые навыки? — и улыбнулся, чуть опустив пушистые ресницы. Брок только махнул рукой в сторону полигона, смиряясь с еще одной сорванной тренировкой. Надо сказать, оно того стоило. Роджерс был неебически хорош и одним своим видом вогнал весь отряд в пучину черной депрессии от собственного несовершенства. Брок с профессиональным интересом следил за его стремительной грацией, машинально отмечая все преимущества и тактические ходы в преодолении препятствий, в очередной раз думая о том, что мыслил Роджерс очень неординарно. Там, где бойцы прикладывали лишние усилия, он четко видел пути обхода или маневра, позволяющего сэкономить силы и время. — Отяжелел слегка, — с неподдельной грустью пожаловался даже не запыхавшийся Роджерс, — теряю форму. — Придется постараться в следующий раз, Кэп, — хмыкнул Брок, нагло хлопнув его по плечу, чем заслужил недовольный взгляд Барнса. Следующий раз не заставил себя ждать. А за ним еще и еще один. И однажды Брок поймал себя на том, что не может отвести глаз от широких плеч и трогательного влажного завитка волос на шее. А потом Роджерс заявился в зал и уселся в углу с блокнотом. Снова надолго деморализовав бойцов. Брок слышал тревожные шепотки, переходящие в громкие споры, но не вмешивался. Сам он дело Роджерса читал и о природе почеркушек примерно догадывался. Тревожность ребят постепенно сошла на нет, но появился азарт охотников, еще больше мешавший работе. Теперь они нарезали круги вокруг Роджерса, как голодные акулы. А тот лишь усмехался уголками губ. Брок же с каждым днем влипал все сильнее. Стоило Роджерсу открыть блокнот, как отвести от него взгляд становилось практически невозможно. И Брок смотрел. Смотрел, как уверенно держат карандаш длинные пальцы, как мечтательной поволокой подергиваются глаза, трепещут ресницы и приоткрываются розовые губы. Эти губы снились ему по ночам. Полные, красиво очерченные, они обхватывали кончик карандаша или изгибались в призрачной, едва заметной улыбке. Манили к себе, дразнили. У Брока руки дрожали от желания прикоснуться, почувствовать их нежность. В моменты творческого погружения от Роджерса шли такие волны неприкрытой сексуальности, что становилось трудно дышать. Брок не понимал, неужели никто больше не замечает, какой страстью на грани с одержимостью обжигают осторожные цепкие взгляды из-под ресниц, как развратно и невинно острый кончик языка на мгновение появляется в уголке приоткрытого рта? И какого хуя только ему посланы муки непроходящего возбуждения от вида рисующего Роджерса? А рисовал Роджерс почти на каждой тренировке. Бог точно любит Брока!

***

Роджерс сидел в углу, уже больше часа облизывая взглядом Таузига. Черт его знает, что он в нем увидел. Брока крыло от иррациональной ревности. Вот прямо до цветных пятен перед глазами. Заполучить треклятые художества Роджерса стало первостепенной задачей. — Кэп, — привычно обозначил свое появление Брок, присаживаясь рядом и с нарочитой небрежностью бросая полотенце на только что отложенный блокнот. — Рамлоу, — так же привычно отозвался Роджерс, переключая внимание на Брока. Брок наблюдал за ним из-под ресниц, стараясь не привлекать лишнего внимания и нелогично желая его. — Стиви, отомри! Брок вздрогнул и искоса посмотрел на бесшумно подошедшего Барнса. — Веди себя хорошо, Кэп, а то зимняя наседка будет недовольна, — не удержавшись, хмыкнул он, с растущим раздражением замечая, как Барнс дернулся поближе к Роджерсу, словно загораживая, защищая от Брока. Ненормальный Роджерс взглянул Броку прямо в глаза и издевательски козырнул: — Есть, сэр! Разрешите выполнять, сэр?! Брок чуть со скамейки не наебнулся от неожиданности, с трудом заставив себя растянуть губы в ухмылке: — Исполняйте, мой Капитан. Пару секунд Роджерс смотрел ему в душу, пока Брок не выдержал и не опустил ресницы, переводя дыхание. Барнс быстро уволок несопротивляющегося Роджерса из зала. Брок сгреб со скамейки полотенце, небрежно заворачивая в него забытый блокнот.

***

Брок отложил последнюю на сегодня таблицу и с хрустом потянулся, разминая затекшие мышцы. Иногда его одолевали сомнения: он солдат или бухгалтер? Руководство как с цепи сорвалось, спуская все новые и новые формы отчетности, стремясь контролировать все на свете. Сегодня после обеда пришел странный запрос от директора Пирса, желающего получить полноценный доклад по адаптации Капитана Америки в современном мире и о его сотрудничестве со С.Т.Р.А.Й.К.ом. Запрос был сформулирован так расплывчато, что Брок потратил уйму времени, составляя достойный ответ. Сейчас, сладко потягиваясь, он наконец вытащил тщательно запрятанный в верхнем ящике стола блокнот. Намереваясь быстренько пролистать художества Кэпа, Брок отхлебнул остывшего кофе и открыл первую страницу. Романофф на пуантах и в легкой балетной пачке. Поражало даже не портретное сходство — рисунок дышал эмоциями. В прямой линии спины чувствовалось напряжение. Вскинутые руки — как ломаные крылья. На запрокинутом лице застыли мука и отчаянное упорство. Брок отодвинул чашку и перелистнул страницу, теряясь во времени. Каждый новый рисунок будоражил воображение. Фил Коулсон с букетом ромашек и бензопилой улыбался безумно и в то же время безмятежно. Бартон в образе средневекового менестреля брел по пыльной проселочной дороге. Фьюри в костюме штурмовика из «Звездных войн» конвоировал принцессу Лею, подозрительно похожую на Хилл. Пирс в монашеской рясе на фоне горящих костров. Говард Старк с бесшабашной улыбкой позировал на фоне летающей машины. Тони Старк, одетый в кожаные штаны и фартук, с тяжелым молотом в руке склонялся над наковальней. На последнем листке Таузиг — лихой пират — держал в больших ладонях пушистого котенка. Но большинство портретов принадлежало одному человеку. Баки Барнс — веселый, худощавый, в лихо заломленной набок фуражке образца сороковых — смотрел с мягкой улыбкой, приглашающе протягивая руку; сержант Джеймс Барнс — осунувшийся, усталый, лохматый — сидел у костра, и языки пламени танцевали в его теплых насмешливых глазах; Зимний Солдат прятал едва заметную улыбку в холодном взгляде, в уголках плотно сжатых губ… Когда Брок снова поднял голову, за окном была уже непроглядная темень, а часы над дверью показывали три пятнадцать ночи. Он устало потер лицо ладонями. Такого он точно не ожидал. Брок еще раз пролистал блокнот, заполненный портретами, среди которых с непонятной, почти детской обидой не нашел своего. Видимо, по какой-то причине Роджерс не считал его интересным или хоть сколько-нибудь достойным внимания. Придется это исправить. Первым шагом стало возвращение блокнота. Обойти систему охраны кабинета Роджерса было не самым сложным из того, что Броку приходилось делать. А вот шоколад оказался под обложкой совершенно спонтанно. То, что Роджерс сладкоежка, Брок узнал из невольно подслушанного разговора Романофф и Старка. Старк жаловался, что Кэп дуется на него по какой-то нелепой причине, а Романофф посоветовала задобрить его любимым лакомством, что точно сулит отпущение грехов. Зачем он сам купил шоколад, который на дух не переносил, Брок не знал. Но в ящике его рабочего стола лежали три плитки приторной гадости. И еще две дома. Под обложку чертова блокнота шоколад попал случайно, в этом Брок мог поклясться хоть на Библии.

***

Привлечь внимание Роджерса оказалось и просто, и сложно. Роджерс охотно общался с Броком как с командиром группы огневой поддержки, обсуждал прошедшие миссии, привлекал к планированию операций, внимательно выслушивал его мнение и довольно часто соглашался. Но в упор не замечал в любой неформальной обстановке. Брок старался как можно чаще попадаться Роджерсу на глаза. Разумеется, совершенно ненамеренно. Но Роджерс был словно каменный: отстраненно здоровался в коридорах, молча кивал в столовой, равнодушно проходил мимо на парковке. Брока крыло все больше и больше. Он с ужасом ловил себя на том, что в присутствии Роджерса у него подрагивают руки, он несет какую-то несусветную чушь, глупо шутит и сам же громко смеется. Желание прикоснуться к рисующему Роджерсу было почти нестерпимым: так хотелось отвести со лба прядь светлых волос, погладить по разрумянившейся щеке, накрыть ладонью длинные бледные пальцы. А больше всего хотелось убить Барнса! Тот охранял Роджерса, словно цепной пес, скалился и рычал на любого, посмевшего подойти, по его мнению, слишком близко. Исключением, пожалуй, являлась только Романофф. То ли угрозы Барнс в ней не видел, то ли сам разумно опасался. Одним словом, Брок влип по полной и понятия не имел, как из этого выбраться. Да и не был уверен, что хочет выбираться.