Метеоры

Обито хранит эту повязку столько, сколько себя помнит. Она старая и рваная; когда-то она была стерильно-белой, но теперь окрашена грязью и застаревшей кровью, а грубое плетение ткани истерлось за годы постоянного потирания меж мозолистых пальцев. Обито не знает, почему все еще бережет ее. Эта повязка — лишь сентиментальное напоминание о том случае, когда Рин перебинтовала его руку. Но в те времена Обито был молод и глуп, и ему показалось, что сохранить этот обрывок и носить его в своем кармане как талисман, амулет, который поддерживал бы его, — самое важное дело в его жизни. Столько лет прошло, а Обито все еще прячет эту повязку в левом кармане. Он осторожно трогает пальцами грубую ткань и потирает ее между большим и указательным пальцами. Это просто привычка, и только. Обито наблюдает за клубящимся туманом и за тем, как тонкие полосы водянистого солнечного света увенчивают горизонт, затем засовывает повязку обратно в карман, бесшумно поворачивается спиной к закату, поправляет маску и натягивает капюшон. Рин тогда перевязала его руку, потому что Обито порезался во время спарринга с Какаши: он слегка просчитался в траектории летящего сюрикена, и ему пришлось блокировать его своей ладонью, чтобы уклониться. — Что ты наделал? — посетовала Рин, и прежде чем Обито смог хоть как-то оправдаться, схватила его за левую руку и уставилась на глубокий порез. Они сидели на скамье у тренировочного поля, Рин накладывала на рану белую холщовую повязку, уложив его руку себе на колени. Пока Обито краснел и смущался, Рин умело намотала бинты и довольно пожала его ладонь. — Не нужно притворяться, когда тебе больно, что это не так, — сказала Рин. И еще: — Помни, что я приглядываю за тобой. Он не снимал бинты следующие два дня, но потом Какаши отметил, что они стали пачкаться и их нужно заменить. Обито подождал, пока Какаши уйдет, и только после этого тайно выудил грязную повязку из мусора, отлепив от нее бинты, насквозь пропитанные кровью. Он отрезал чистые части — их все еще хватало на то, чтобы обернуть вокруг его руки дважды — и спрятал в своем кармане. Этот бинт дала ему Рин. Кто-то носил с собой фотографии возлюбленных, другие — локоны их волос, но Обито было достаточно для счастья этой тряпицы — напоминания о том, что Рин на самом деле заботилась о нем. Сейчас он гладит кусок ткани в своем кармане, крутит его меж пальцев и слегка хмурится, глядя на дело рук своих. Искалеченный ближайший советник Ягуры лежит на полу со сломанной шеей, на груди его цветут кровоподтеки. Сам же Ягура медленно приходит в сознание. Шрамы Обито ноют, но он, не обращая на это внимания, присаживается возле Ягуры и поднимает его с земли. — Что… что произошло? — спрашивает Ягура. Обито склоняется перед ним в поклоне. — Вы убили его, — отвечает он. — Ч-что? — Я пытался остановить вас, — замечает Обито, — но на вас не действовали доводы разума. Глаза Ягуры расширяются. Недостаточно просто контролировать человека. Он должен быть сломлен, его дух и его воля — растоптаны; их следует сминать до тех пор, пока они не станут мягкой глиной в чужих руках. Ягура уже заметил, что он иногда выпадает из реальности и не помнит, что делал в какие-то отрезки времени. Нормальный человек остался бы в гендзюцу Обито навечно, но Ягура — джинчурики. Он скоро осознает, насколько его контролируют. — Нет, — говорит Ягура. Он медленно опускается на колени. — Я не мог. Он был моим лучшим другом… — Посмотрите на ваши руки, — подсказывает Обито, и Ягура видит их: глубокие царапины, которые оставил его советник, в отчаянии цеплявшийся за его руки. — К вашим пальцам возвращается чувствительность? И Ягура смотрит на него, пораженный ужасом. Этого оказывается достаточно. Разум Ягуры с треском проламывается под тяжестью ужаса и вины, и Обито беззвучно шагает вперед и приподнимает за подбородок его голову. Он накидывает тонкий слой гендзюцу и с удовольствием наблюдает: глаза Ягуры закатываются, напряжение в его теле рассеивается, оно становится вялым. Тело Ягуры — дом, стены которого сложились внутрь, от него остались лишь леденцово-хрупкие кости и туго натянутая кожа. Трещина толщиной с волос в хрупком разуме Ягуры расходится и открывает настежь пещеру его сознания — он теперь разверзнут, как пустая глазница. Обито видит, как под тонким слоем плоти чакра Ягуры смешивается с медленно закипающей чакрой Треххвостого. — Ты помнишь? — спрашивает Обито, и Ягура — послушная кукла — безучастно кивает. — Да. И с этих пор с губ Ягуры не срывается ничего, кроме слов Обито; теперь его глаза — это глаза куклы, пустые и недвижимые, а его серая кожа — холодная, бескровная, бледная.

***

Шрамы Обито снова болят. Небо над ним разверзлось ливнем, и промозглая сырость в воздухе лишь усиливает боль. — Тоби! — приветствует его Белый Зецу и тут же замечает экономные движения Обито, сдерживаемое напряжение в его шее и плечах. — Ой. Тоби, что случилось? Твое лицо снова болит? — Не твое дело, — огрызается Обито, и Черный Зецу тяжело смотрит на него с укором. — Тебя долго не было. Сколько еще нам ждать? — Столько, сколько потребуется, — отвечает Обито. — Нагато уже знает о моих планах. Я уверен, что он исполнит их. — Ты ошибаешься, — говорит Черный Зецу. — Они действуют как борцы за свободу. Они ввязываются в стычки, к которым не имеют никакого отношения. Они не поймали еще ни одного биджу, и даже не планируют начинать. — Пока что это неважно, — замечает Обито. — У нас еще недостаточно денег, чтобы обеспечивать подобные миссии. К тому же Треххвостый уже в моих руках. Я просто жду подходящего момента, чтобы использовать его. — Молодчина, Тоби! — восклицает Белый Зецу, но Черный Зецу поднимает руку, обрывая его. — Тянуть с этим еще дольше нельзя, — говорит он. — Ты раздобыл уже достаточно денег. Почему бы не прибрать к рукам Треххвостого сейчас? — Это возбудит подозрения, — объясняет Обито. — Если Мизукаге исчезнет, я стану первым подозреваемым и брошу тень на Акацки. Мы недостаточно сильны, чтобы пережить такую угрозу. — Ходили слухи о заговоре, — замечает Черный Зецу. — Почему ты не избавился от Треххвостого тогда? Обито замирает. О Забузе его предупредил Кисаме, и Обито вознаградил его сполна за этот лакомый кусочек информации. Но теперь Черный Зецу следит за Обито, и они оба прекрасно понимают, что заговор был хорошей возможностью уйти: Обито мог бы подстроить «бегство» Ягуры. Деревня считала бы, что тот все еще жив, а Обито тем временем притащил бы его к Акацки на поводке. Никто не скучал бы по Ягуре — свергнутому Каге и тирану. Маска тяготит Обито; дождь падает, стекает по ее гладким краям, и все, что Обито может сделать, — это провести под ней рукой в попытках унять колющую боль. — Я не буду отвечать на этот вопрос, — говорит Обито. — План сработает. Просто нужно время. Терпение. И я обещаю, что твой драгоценный Мадара вернется. Слова повисают в воздухе. Шаринган активируется, взгляд Обито мечет кинжалы. Обито разорил эту страну. Он заграбастал всю ее казну в военный бюджет Акацки и безжалостно убил всех и каждого, кто посмел пойти против него. Он нашел в этом особенное удовольствие: они ведь убили Рин. Не говоря уже о том, что это продвинуло вперед его планы. И все же. Это не то, чего он хотел. Обито немного утолил жажду мести, но он знает, что конечная цель гораздо серьезнее. — Просто помни, — говорит Черный Зецу, — Мы всегда наблюдаем. — Ну и наблюдайте, — Обито бросает им в ответ слова Рин и с удовлетворением смотрит, как оба Зецу вплавляются в стену.

***

— Мизукаге-сама! Прошу! Человек кричит, цепи, на которых он висит, звенят, когда палачи прижигают раскаленным железом его плоть. Это человек, напрямую ответственный за нападение на Какаши и Рин. Месяцы тщательных поисков и планирования привели его сюда, и Обито смакует свое возмездие. Запах дыма и паленой кожи тошнотворно сладок. Тонкая сеть гендзюцу не дает никому заметить Обито; все вокруг видят лишь Ягуру, безразлично и недвижимо наблюдающего за тем, как человек, скорее всего подстроивший смерть Рин, орет и корчится от боли. — Прошу! — кричит он. — Пощадите! Еще один тычок; человек снова кричит в агонии. Обито дает Ягуре сделать шаг вперед. Кровь и рвота стекают струйками из уголков потрескавшихся губ мужчины, тонкая пленка пота блестит на его лице. Его лицо медленно съеживается в приступе боли и мольбы, и его губы судорожно кривятся в гротескной пародии на человеческую речь. — Мизукаге-сама, — мычит и хнычет это убогое подобие человека. — Пожалуйста. — Убейте его, — говорит Ягура, и глаза мужчины распахиваются. — Мизукаге-сама! Нет… Меч пронзает его насквозь, как бурдюк с вином. Кровь плещется на каменный пол и льется из ран на его животе, натекшая кровавая лужа ловит свет факела, будто отражение на водной глади. Шрамы Обито болят. Ничто не заставит эту боль уйти.

***

Ходят слухи о повстанце — женщине с двумя улучшенными геномами. Теруми Мей, выжившая в чистке кланов. Обито делает про себя заметку об этой новой угрозе и решает, что ее победа была бы ему на руку. Она атакует дворец. Пока люди Ягуры пытаются оказать сопротивление, Обито выжидает удачный момент, а затем растворяется во тьме, забрав с собой Ягуру. Бывший Мизукаге тих и послушен, и когда Обито извлекает Треххвостого, того удивительно легко контролировать. А вот контролировать Девятихвостого было очень сложно. В отличие от Мадары, который сломал Девятихвостого и объездил его, у Обито только один глаз, и поэтому он смог лишь временно обуздать это чудовище, только что выпущенное на волю и жаждавшее свободы. Девятихвостый становился на дыбы, с разгону врезался в стену его контроля, и на то, чтобы удержать его, ушли все силы Обито. После досадного недоразумения с Минато и повторным запечатыванием Обито снял маску и с удивлением почувствовал, как из уголка его целого глаза вытекла струйка крови. В любом случае, Треххвостый — совсем другое дело, и Обито без проблем подчиняет его. Монстр стонет и вспучивается, заполняя собой все вокруг, плотные волны чакры перетекают в статую; а затем вялое и безжизненное тело Ягуры падает с высоты, влетает в выступающие камни и приземляется с глухим звуком. — Доволен? — спрашивает Обито, но Черный Зецу не отвечает, скрываясь в стене.