Mixtape

      Иногда Чимин и правда забывал о существовании Юнги. Хотя, казалось бы, даже собственные руки, постоянно мелькающие перед глазами, должны были татуировками напоминать о нем, но он слишком привык с этим жить. Это как пробить язык. Первое время он болит даже просто так, и ты с трудом можешь питаться, но вот постепенно он заживает, оставляя лишь слабый дискомфорт, а после ты и вовсе не чувствуешь инородный предмет во рту, он не мешает ни говорить, ни есть. И до тех пор, пока шарик случайно не стукает по зубу, ты не вспоминаешь о том, что на самом деле у тебя дырища в языке.       Так же было и с соулом Чимина. Пока Юнги ничего не вытворял, он мог спокойно жить своей жизнью, благополучно не вспоминая про него. Даже периодически появляющиеся надписи на руке плохо освежали память, поскольку соул уже давно перестал обращаться к Чимину, рассказывать что-то о себе или пытаться завязать диалог. Там появлялись лишь какие-то отстраненные мысли или цитаты, как будто Юнги было необходимо записать нужные слова, а бумаги под рукой не было. Привычкой это тянулось еще с детства и, пожалуй, было единственным, что не вызывало раздражения.       И последнее послание, которое Чимин получил, было то непонятное «you better», которое, возможно, также было предназначено не для него. А если и не оно, то вообще замечательное: «Не ссы, твое смазливое ебло не трону».       Потому он уже и не ждал, что Юнги снова напишет ему, однако после обеда на привычном участке кожи появилось:       Это что за прикол?       Вновь позабывший про своего соула Чимин не сразу сообразил, о чем шла речь. Хмуря брови, он изучал надпись, высовывающуюся из-под закатанного рукава рубашки, пытаясь найти скрытый смысл и раздраженно пыхтя из-за дурацкой строчки, ведь он так усердно замазывал тату тоналкой не для того, чтобы сейчас сверкать чернилами на руке.       И тут он понял. Юнги, еще когда только узнал, что его соул оказался парнем, шутил, что, к счастью, ему теперь не представится шанс в каком-нибудь неподобающем месте оказаться с ярко красной помадой на губах и мейком под смоки айс.       Чимин сразу же схватил первую попавшуюся ручку, которая, как назло, еще и не писала, но, к счастью, рядом с кассой нашел еще одну.       Я устроился на работу 2х2 с 9 до 17. Потерпи как-нибудь, мне как бы надо на что-то есть.       И с замиранием сердца в ожидании ответа.       Но Юнги не спешил писать, а может, и не собирался вовсе. И Чимин впервые почувствовал то, с чем его соул сталкивался все это время. Непонятный упадок, даже угнетение. Но сейчас было не до мелочей. Куда важнее, он понимал, Юнги был от него не в восторге, и мог избавиться от его маскировки просто назло. Поэтому:       Я уже заказал скрывающие рукава, буду только шею замазывать.       Это пиздец, твоя тоналка не подходит моему тону кожи, — неровный ответ.       Как будто Чимин был виноват в этой проблеме. Если бы Юнги не придумал тестировать его нервную систему на прочность, покрывая все тело татуировками, этого всего не было. Потому в раздражении он чуть не написал:

«Твои дела меня не интересуют, живи, как хочешь, и Не беспокой меня, не трогай меня».

      Это строчки из одной из песен, что скинул на днях Чонгук, привязались к нему.       Конечно, писать он это не стал, но невольно улыбнулся, припомнив агрессивный трек малоизвестного рэпера. Он вроде прежде не отличался особой любовью к данному жанру музыки, но то ли напор, с которым Агуст зачитывал, то ли низкий, но такой приятный голос, то ли эта бешеная скорость читки, которая, быть может, не произвела бы впечатления на Эминема, но на Чимина — несомненно; либо все выше перечисленное — поселило его в плейлисте телефона. Более того, некоторые строчки в текстах были такими до боли знакомыми, будто он сам когда-то приходил к похожим мыслям.       – Чимин-щи, ты с нами? – Сокджин пощелкал пальцами перед его лицом, привлекая внимание. – Хватит Спанч-Боба смотреть у себя в голове, протри столики.       И вновь все позитивные эмоции уступили место невероятному негодованию. Это, определенно, не было работой его мечты, но, спасибо Юнги, больше его никуда брать не хотели. Да и Сокджин вряд ли бы нанял, если б Чимин не додумался скрыть тату на видных участках тела.       Потому, когда в свой законный выходной Чимин сидел у барной стойки, потягивая слишком сладкий, но все же расслабляющий коктейль, меньше всего он желал услышать над ухом «Чимин-щи» именно этим голосом.       Сокджин опустился на соседний стул, разрушая намерения младшего подцепить сегодня какую-нибудь милашку, чем вызвал недовольство. Ведь это была вторая причина, ради которой он согласен был терпеть завтрашнюю головную боль во время смены. Первая, кстати, тот самый Агуст Ди, который, как сообщил Чонгук, которому в свою очередь рассказал Намджун, впервые должен был выступать в Сеуле. И почему-то Чимин решил, что должен был его поддержать, ведь вряд ли здесь было много поклонников его творчества. Разве что тот самый Намджун, который, вероятно, шатался где-то неподалеку.       Так вот за недовольством от сорвавшейся приятности в виде компании какой-нибудь милой девушки Чимин даже позабыл о том, как выглядел. Ведь он не только не использовал маскирующие рукава для похода в клуб, но и одежду носил максимально открытую, что видны были не только руки, шея, ключицы, но и значительная часть ног в огромных прорезях джинсов.       А тут уж и от слепого не спрятать все искусство на его теле.       – Татуировки. Тебе идет.       Чимин невольно подвис, припоминая, где он и с кем. И пока Сокджин делал заказ, уже хаотично пытался выстроить в голове стратегию защиты. Ведь терять даже такую работу совсем не хотелось — он помнил, как месяцами получал от работодателей одни отказы. Даже ходить по улице в костюме медведя из Line ему не доверили, потому что «непозволительно такому человеку работать с детьми». За мафиози его принимали в самом деле, что ли?!       – Да? – неуверенно начал Чимин, так и не придумав оправдания. – Мне всегда казалось, что они смотрятся на мне нелепо.       – Вовсе нет, – усмехнулся Сокджин, даже не попытавшись скрыть заинтересованного взгляда, которым скользил по телу. – Какая была первой?       Безотчетно Чимин нервно сглотнул. Он мог лишь надеяться, что истолковывал такие взгляды неправильно. Однако, уж лучше, чтобы Сокджин заигрывал с ним, чем увольнял. А уж послать его он сможет без проблем, возможно, даже красиво, если припомнит какую-нибудь строчку из текстов Агуста. Поэтому Чимин все же вытянул шею, указывая на уже потерявшую всю яркость розу, что так нравилась всем его пассиям.       – До сих пор помню, как мычал в подушку, когда она появлялась среди ночи.       На озадаченное выражение лица он добавил:       – Это соул над моим телом постарался.       И упоминание соула немного сбило спесь с Сокджина, но все же, улыбнувшись так сладенько и по-доброму, что почему-то выглядело очень опасно, он промурчал:       – Ого, он совершенно не задумывается о чужих чувствах?       И на этих словах каждый из них подумал про свое. Чимин – про бесконечные татуировки, которые не только причиняли боль, но и после отравляли его жизнь, доставляя кучу проблем, с которыми он устал бороться. Разве что девушкам такой его вид очень нравился, правда, не настолько, чтобы любоваться им на постоянной основе. Одной, максимум двух ночей, чтобы изучить его галерею, им хватало.       Сокджин же думал о своей катастрофе. «Рукожопик» — как он ласково называл его про себя, даже себе не признаваясь в том, что от этого прозвища все же веет теплом. Это невозможное создание травмировало их постоянно, что Сокджин взял в привычку, выходя из дома, брать с собой пластырь. И вместо каких-либо нежных чувств к своей родственной душе он испытывал жгучую ярость. Что, наверное, не проходило и дня, чтобы со злости он не писал на коже, с какой жестокостью он собственноручно устранит эту «ошибку природы». Впрочем, именно из-за его вспыльчивости они так и не встретились, потому что соул своей смерти не искал и адрес раскрывать отказывался.       Сокджин и сам не заметил, как осушил заказ, что делал буквально только что, а Чимин закончил с очередным коктейлем… И какое-то тоскливое чувство из-за мыслей о соуле побудило старшего податься к раскрасневшемуся от алкоголя парню и прижаться к его сладким от напитка губам.       Чимин не знал, чем объяснить отсутствие сопротивления со своей стороны. Неожиданностью? Градусом? Ощущениями от этих упругих губ, вдруг оказавшихся такими божественными на ощупь?       – Дай мне то, чего я желаю… – промурчал в поцелуй Сокджин, уже расположив ладонь на чужой шее, оглаживая большим пальцем изображение розы.       А в голове невольно голосом Агуста: «Gi give it to me».       И Чимин, придя в себя, отдернулся и грубо скинул чужую руку. Он даже не дождался на это реакции от Сокджина — сразу сполз со стула и ускользнул в направлении выхода. И это «Чимин-а!» в спину не остановило его, наоборот, заставило ускориться.       Выльется ли это в увольнение, они разберутся завтра. Сейчас же он просто хотел уйти. Тем более, ему и своего собственного отчитывающего голоса в голове хватало. Который, издеваясь, напоминал, что вообще-то им не нужен был такой опыт. И если уж его устраивала подобная связь, то лучше б он вступил в нее с соулом, в котором некогда еще теплилось что-то бережное по отношению к нему.       Вот только…

«Я так делать не намерен до самой смерти».