Mixtape

      Не хочешь проведать своего друга? — ожидаемо появилось на руке.       И Чимин на это лишь вздохнул и отвернулся от окна. А ведь он уже проверил погоду, решив прогуляться до Чонгука, совсем позабыв, что теперь дорога в тату-салон для него была заказана. И в данной ситуации его радовало лишь то, что Чонгук был действительно хорошим другом. Из тех, кто ни за что не предаст своего хена. А это значило, что его адрес Юнги не узнает. Jeon97: Чимин, он говорит, что если ты не появишься в течение получаса, он пойдет к Тэ на дом и набьет слезку под глазом.

Pikachu: Отлично, за сколько Тэ согласится смазать иглу ядом?

Jeon97: А после еще змею на члене

Pikachu: Да он сам не вытерпит! И Тэ не станет!

Jeon97: Вообще-то станет…       Чимин, недовольно пыхтя, отставил кружку ароматного чая, чтобы дать ответ.       Не могу прийти, я на работе.       Врушка, шевели задничкой, у тебя 28 минут       Я физически не успею! Я далеко живу!       Где? :)       Чимин сощурил глаза на надпись, но все равно не смог не улыбнуться такой наглости.       Хорошая попытка. Не смей трогать мое лицо, пока я добираюсь!       Значит, твой член потрогать можно?       Еще 10 минут на то, чтоб я смыл эту срамоту с руки!       И сколько раз уже Юнги психовал и говорил сам себе, что мир не крутится вокруг соула. Что он тоже живой человек и имеет значение хотя бы не меньшее. Но стоило увидеть Чимина, как все вновь полетело к чертям. Как он снова ощутил необходимость его присутствия в жизни. Желание присутствия Чимина в своей жизни.       Может, испытывая жалость к себе, припоминая, что где-то там у него имелась гордость, он бы позволил ему спокойно пройти мимо, затеряться среди миллионов жителей Сеула. Уйти по касательной в этом моменте и больше не пересекаться с графиком его функции. Но:

«Так или иначе, но я хочу быть твоим парнем. Скорее всего, это возможно, ведь ты — мой собственный мир».

      Их связь должна была дать Юнги хоть какие-то шансы. Ведь не просто же так они были родственными душами.       Потому он сейчас распивал с Чонгуком колу, считая, сколько уже снеков тот запихал за щеку, обещая установить мировой рекорд. Изо всех сил удерживаясь при этом, чтобы не пошутить, где бы такие навыки пригодились. Ведь младший ему помог. Ну как помог… Чуть не отпиздил, выговаривая, сколько ему пришлось слышать нытья от Чимина из-за него. Но зато Юнги узнал про нелюбовь его соула к тату, про его низкий болевой порог, про нежелание приличных девушек с ним связываться, а неприличных — связывать с кем-либо жизнь в принципе. Про его удивительную отходчивость Юнги и сам догадался, когда за все это его намеревался избить Чонгук, а не сам Чимин.       И в какой-то момент он уже слушал о том, как повлиял на жизнь непосредственно Чонгука. Ведь это благодаря ему он увлекся татуировками. Каждую новую он разглядывал на теле Чимина с любопытством и тайным обожанием, даже если сейчас уже считал слишком банальными, а некоторые и некачественными вовсе. Так что, в каком-то роде, он был ему благодарен.       Примерно на этом моменте дверь распахнулась, и, вскользь пройдясь по Юнги, после чего медленно смерив Чонгука презренным взглядом, Чимин бросил:       — Приятно подавиться!       И обратно захлопнул дверь за собой, не желая видеть эту распрекрасную картину. Уж лучше он посидит на ресепшене на диванчике. Поболтает с Ынсок, может, поближе познакомится, ведь ему как раз нужен был новый друг на замену одного предателя.       Вот только он и успел лишь бухнуться на диванчик, как из коморки вытек Юнги и расслабленно-плывучей походкой направился к Чимину. Такой обычно передвигались баскетболисты вне площадки, будто интуитивно сберегая энергию для матча. Вот только ростом соул был вряд ли выше его самого. Видимо, потому он и не стал звездой баскетбола, о чем когда-то мечтал и писал Чимину.       Чонгук же тем временем позвал Ынсок пить чай, завлекая принесенным хеном тортиком. На что она, поворчав на тему фигуры, конечно же, согласилась.       Поняв, что их не просто так тут уединили, Чимин тяжело вздохнул, но, желая поскорее с этим разобраться, поднял свой недовольный взгляд на блондина и первым же начал:       — Зачем звал?       — Хотел поговорить.       — Ты и без меня нашел, с кем поговорить.       Присаживаясь рядом, Юнги усмехнулся этой нескрываемой ревности, пусть в данном случае ревновали и не его.       — Но Чонгук так и не смог мне ответить, почему. Почему ты все это время отрицал меня?       Его спокойный тон и культурное содержание реплик вызывало диссонанс. Как будто это и не он писал все те тексты, по которым плачет цензура, и не он совсем недавно спрашивал, можно ли потрогать его член.       — А вот этого всего недостаточно?!       Чимин закатал рукава толстовки и протянул к соулу руки, буквально тыча рисунками на коже в нос.       — Это началось в восемнадцать лет, — примирительно опустил он его руки. — А до этого что?       — В шестнадцать, — поправив, пробурчал Чимин. — Мне было шестнадцать! Меня чуть из школы не исключили! А ведь я был старостой класса девять лет!       И Юнги не мог не усмехнуться тому, как важно звучала эта должность в его устах.       — И все же? Тебе не нравилось, что меня навязали тебе? Или что? Почему ты не говорил со мной? — он пытался заглянуть в глаза накуксившегося парня, но тот старательно отводил взгляд, явно не желая говорить на эту тему. — Ну? Неужели я не имею право знать.       Чимин поджал губы и глубоко вдохнул через нос. Не то чтобы это было какой-то тайной, но он не хотел открываться соулу, как тот открывал ему себя. Однако он догадывался, что если не расскажет, тот уж точно не отвяжется.       — Сначала это было слишком волнительно, и я не мог ответить. А когда почти набрался храбрости, понял, что ты парень. Мне было, кажется, лет десять… — безотчетно он стал поправлять свои волосы, что делал постоянно, когда нервничал. — И мне не оставалось ничего, кроме как прийти к выводу, что вселенная в моем случае ошиблась.       У Юнги и у самого шалили нервишки, и привычно он хотел поднести большой палец к губам и отгрызть вдруг начавший мешать кусок сухой задравшейся кожи. Но он боялся отвлечь наконец заговорившего соула, потому лишь ковырял это место другим пальцем.       — Повзрослев немного, я, конечно, узнал, что такое возможно. Но это не значит, что я в одночасье стал геем. Я не хотел им быть и сейчас не хочу.       Нет, короткий ноготь совсем не помогал, лишь раздирал кожу еще сильнее. И, надеясь, что увлеченный признанием Чимин этого не почувствует, парень все же поднес палец к лицу и попытался получше ухватиться зубами, чтобы разобраться с проблемой, дернув лишь раз.       — Так что то, что мы встретились — ничего не значит. То, что мне нравятся твои песни — ничего не значит. Что мне нравится твой голос… — Чимин заткнулся поняв, что сболтнул лишнего.       Уже готовый все отрицать, он перевел взгляд на Юнги, который от удивления так и застыл с пальцем у рта.       — Ты! — насупился Чимин и несколько раз шлепнул соула по руке, пока тот не убрал ее на безопасное расстояние от зубов. — Так вот почему с моими пальцами это вечно происходит! Я их и кремами всевозможными мажу, и пластырем обклеиваю, а это все ты!       И эта яростная булочка, готовая своими ладошками зашлепать насмерть, ничего, кроме умиления, у Юнги не смогла вызвать. И он заулыбался так ласково, чувствуя, как тепло вновь топит грудную клетку и, похоже, всегда будет топить, сколько бы соул от него ни отказывался.       — Только посмотри, изверг, что ты с моими хорошенькими пальчиками творишь!       И вновь чуть ли не в нос сунул, чтобы Юнги хорошенько разглядел и сам ужаснулся таким злодеяниям. Но у него не от вида саднящей кожи сердце сжалось, а от этих маленьких ладошек с такими милыми пальчиками, что так и хочется взять, умостить в своих руках и больше не возвращать владельцу, ибо «мое».       — Ну что?! — нахмурился Чимин на вид подвисшего парня с глупенькой улыбкой.       — Твои лапки, они такие крохотные…       От такого наблюдения он просто вспыхнул. Но только так и не смог понять, задели его эти слова или смутили.       — Задрал пялиться, — пробурчал он и припечатал ладонь к лицу Юнги, закрывая его глаза.       Но тем самым и себя поймал в ловушку, когда понял, что не может отвести глаз от кукольных, слегка приоткрытых губ, что теперь так акцентировались. Они и близко не были похожи на те крупные, пухлые, которыми обладал Сокджин, а потому, в данном случае, совсем не мог объяснить своей тяги к ним. Какой мог быть интерес к далеко не самым примечательным губам, что пробовал в своей жизни Чимин, особенно с учетом того, что они принадлежали мужчине. Но сам же понимал, что продолжал тянуться к ним. Что прижался бы к ним, смазывая эту легкую улыбку, дай ему еще мгновение…       Но раздался телефонный звонок, на который обязательно должна была прибежать и ответить Ынсок. Потому Чимин лишь сильней надавил ладонью, отталкивая соула от себя, пока никто не застал их в таком интересном виде. И, не изменяя себе, воспользовавшись моментом, он вновь сбежал, оставив Юнги одного на диванчике. Тот же, пока не упустил мысль, достал ручку и на так кстати отмытом участке руки написал:       Я встретил тебя и я понял, что я — книга,       которую ты не листал.       Должно быть, Чимин был прав: их встреча ни на что не повлияла. Иметь одни тату на двоих и (как с детства уверяли его) одну душу — недостаточно. Вот только Юнги уже ощутил его дыхание на губах и теперь непременно должен был почувствовать это снова.       Наверно, после признания Чимина милосердней было бы оставить его в покое. Ведь Юнги теперь знал, почему так случилось. Более того, он подозревал, что узнай он о половой принадлежности соула в таком же раннем возрасте, почувствовал и повел бы себя точно так же. И вряд ли бы вырос с таким же отношением к однополым связям, которое имел сейчас.       Но отказать себе в Чимине было слишком трудно.       Потому все свое свободное время Юнги либо зависал в тату-салоне, либо протирал штаны за одним из столиков забегаловки, в которой работал его соул. И каждый раз получал от него сквозь натянутую улыбку:       — Уходи, ты отпугиваешь посетителей.       Но Юнги того и добивался: отпугнуть от своего соула всех, кого сможет.       Совершенно обычным делом для Чимина стало находить его у Чонгука. Потому он уже не с раздражением, а с любопытством заглянул через плечо этим двоим, когда те сидели в куче распечаток. Пойманный за этим делом младший виновато улыбнулся, надеясь спастись за счет своей очаровательности. Юнги же, будто и не делал ничего запретного, на появление Чимина лишь протянул:       — Поможешь выбрать нам клавиши?       Нам. Это не им с Чонгуком, это Юнги с Чимином.       Младший на этой фразе уже придумывал, где бы спрятаться от назревающей бури. Но, вместо того, чтобы отвесить этим двоим по подзатыльнику, под удивленный взгляд Чонгука Чимин отрыл один эскиз из этой кучи.       — Это.       Нет, он не примирился с мыслью носить еще одно тату, но был уверен, что Юнги уже родившуюся идею не оставит. А он хотя бы не позволит набить безвкусицу.       Так Чимин и остался с ними до конца сеанса, методично стирая со своей руки проступающую кровь и игнорируя замечания Чонгука по поводу того, что он не может работать под таким пристальным наблюдением. Как будто кому-то здесь было дело до его работы. В действительности соулы только и делали, что переглядывались между собой. Юнги — чтобы проверить, как там Чимин, для которого все это слишком больно. А тот же, наоборот, ответно, с вызовом, мол, посмотри, как мне глубоко и на тебя, и на все твои действия.       Под конец, правда, так убедительно играть уже не получалось, потому что его начало лихорадить. Однако от предложения Юнги разделить сеансы Чимин отказался. Ему и без того придется теперь ходить какое-то время без рукава, на что, неизвестно как, среагирует Сокджин.       Но даже это некое подобие перемирия ничего не изменило. Чимин продолжал быть отстраненным и неприступным даже сейчас, когда они вновь сидели так близко на этом тесном диванчике ресепшена, дожидаясь, когда Чонгук закончит работу с очередным клиентом, и можно будет притвориться, что они пришли к нему.       Мешанина сбоку привлекла внимание Чимина, и он рефлекторно перевел взгляд на Юнги, который, прижав ко рту ладонь начал закашливаться. И младший уже намеревался дойти до кулера и принести воды, когда блондин убрал руку и выкашлял на пол лепестки сакуры.       И он так и замер, уже стоя на ногах, с приоткрытым в удивлении ртом, считая лепестки на полу, потому что менее автоматизированные процессы его мозг сейчас выполнять не хотел.       — Что за? — все же выдавил из себя Чимин.       Юнги же не мог поднять взгляд на своего соула, потому тоже изучал это нечто из лепестков и слюны на полу, когда едва слышно пролепетал:       — Когда я буду умирать, хочу умереть рядом с тобой.       — Чушь собачья, ханахаки не существует!       «Не существует! — прокручивал он в голове. — Это все японцы со своими красивыми сказками! Напридумывали, чтобы с детства на жалости и страхе прививать чувства к соулу!»       Но убеждения в голове и то, что он засвидетельствовал собственными глазами, расходились. И легче было сломаться, чем принять, но слишком важно было сейчас:       — Чимин-а, ты же не хочешь меня убить?!       Он осмелился посмотреть на Юнги, чтобы увидеть страх в его глазах и подтвердить или же обнаружить такое же неверие. Но все, что он сейчас видел — один из лепестков, прилипший к подбородку.       — Это бред… — очередная попытка справиться.       — Больно… — протянул Юнги, тоже поднимаясь на ноги. — Можешь обнять меня? Я слышал, контакт помогает…       Раскинув руки, он вытянул шею и выпятил грудь, так всецело и доверчиво открываясь, ведь:

«Если ты обнимаешь меня, даже если я подделка, мне это уже нравится».

      Вот только Чимин все еще пребывал в недоумении. Он не мог побороть свой скепсис, но и эти треклятые лепестки… И в итоге он просто не знал, почему все же обнял так крепко, обхватывая поперек спины.       И когда чужие руки ответно окольцевали, прижимая к себе за плечи, Чимин почувствовал то, чего раньше никогда не чувствовал. Умиротворение. Все метания души ушли куда-то, а ему в кои-то веки не хотелось скорее сбежать. Потому что так спокойно и хорошо. Как будто они сейчас снимали симптомы его ханахаки.       Широкая ладонь бережно поглаживала между лопатками и чуть ниже, и Чимин сильней зарывался носом в воротник, потому что запах мускуса туалетной воды, смешанный с секретом желез, давал ощущение дома.       — Это же неправда, да? — дрожащим голосом по груди, потому что сейчас он не просто не верил в эту сказку, он не хотел в нее верить.       — Правда. Мне правда больно. С самого первого засоса на коже… Как бы ни прятал их под рисунками, все равно всегда находил.       — Но ханахаки…       Не сдержавшись, Юнги усмехнулся, стискивая в объятьях сильнее, прижимаясь щекой к макушке.       — На дворе апрель, Чимин. Сакура в соседнем дворе в самом цвету.       — Дурак! — простонал он и попытался вырваться, но безуспешно. Младший только и мог упираться ладонями в грудь, которые с таким трудом умудрился между ними протиснуть, и дуться на эту ослепительную улыбку на лице Юнги.       Но какую бы недовольную моську Чимин не строил в ответ, он и сам знал, что сердце дрогнуло, процесс уже пошел и ему это не остановить.