Скрытое и неистолкованное

«извини за тот вечер» «(очень плохо, что я даже не могу свалить это на то, что был пьян?)» Брайан едва не выронил бокал шампанского. С того момента, как Найджел поцеловал его — поцеловал его — прошло уже четыре сраных дня тишины. Сразу после поцелуя Найджел сбежал обратно в бар, а Брайану сказал идти домой и обещал писать, но Брайан уже тогда знал. Знал, чуял каким-то шестым чувством, которое развилось у него рядом с Найджелом, что произошло что-то непоправимое. Следующим утром он написал Найджелу сам, целую дюжину сообщений, пряча глаза от Линдси. А ответом было молчание — вплоть до этого вечера. И не то чтобы Найджел подразумевал, что лучше пошлёт к чертям свою трезвость, чем снова поцелует Брайана, но он определённо был лучшим писателем, чем сам готов был признать. В другом углу комнаты Линдси обсуждала какие-то фотографии с какими-то людьми (незнакомыми Брайану), когда его телефон снова звякнул. «впрочем» «оказывается, доклада по гордости и предубеждению не будет» «так что на этой неделе ты полностью свободен» «беги, радуйся, учи бесценным знаниям других детишек» Брайан сунул телефон в карман, мечтая так же легко избавиться от ноющей боли в груди. Но вместо этого он выпил своё шампанское и подошёл к Линдси. Обнимая её и чувствуя, как она отстраняется, Брайан попытался заставить себя снова поверить, что это работает. Ведь было бы гораздо проще забыть о случившемся, если бы обеим сторонам было на это плевать. Но всё было зря. Брайан открыл своё сердце фантазиям, открылся Найджелу, и ужасно, ужасно скучал. В груди у Брайана поселилось знакомое, мучительно неуловимое чувство, что когда-то — очень давно — он чувствовал себя точно так же. *** В своей студии, Найджел аккуратно уложил телефон на лоскутное одеяло рядом с ноутбуком, который зиял на него с экрана пустым вордовским документом. Так и должно было быть. Он поступал так всегда. Так зачем изменять привычкам? Интерлюдия: собиратели Мозаики. — Кью?.. Квентин распахнул глаза, услышав своё имя. Можно было бы списать это на родительский инстинкт, но этим именем его звал единственный человек в этом мире. И это был не Тед. Ариэль пошевелилась позади Квентина, и он погладил её по спине, успокаивая, прежде чем выскользнуть из их крошечной постели. Он задержался ненадолго у кроватки Тедди — Элиот так гордился своим творением, что Ариэль так и не призналась ему, что на самом деле его шедевр они давно заменили — с помощью её брата, человека, правда умеющего держать в руках пилу. Квентин улыбнулся, разглядывая сына, сладко спящего, прижав к щеке крошечный кулачок. На кушетке дела были гораздо хуже. Элиот метался на сбитых простынях, его руки словно пытались дотянуться куда-то назад, за спину, и не находили опоры. — Кью, — прошептал он, и у Квентина сжалось сердце. Помедлив, он забрался к Элиоту в постель и прижался к его спине. — Всё хорошо, Эл, я с тобой, — прошептал он, зарывшись носом в спутанные кудри. Элиот медленно расслабился и тихо вздохнул, проваливаясь в сон. Квентин погладил его по голове, мягко, надеясь не разбудить. Надеясь не думать о том, что за кошмары снились Элиоту в его одинокой постели. — Ты ведь знаешь, правда? — тихо выдохнул Квентин ему на ухо. Голос в его голове издевательски протянул — «он знал бы, если бы ты хоть раз сказал ему это в глаза». — Знаешь, как сильно я... Эл. Ты же знаешь. *** — Эл?.. Временами Элиоту снились кошмары, в которых этот голос, растерянный и испуганный, так же отчаянно звал его к себе. Он выронил фляжку с настойкой из одуванчиков, с которой не расставался последний час, и вернулся в дом. Там теперь было так пусто — и так не хватало вещей, принадлежащих Тедди (и Ариэль, но к этому они оба успели привыкнуть). Квентин лежал, сжавшись, посреди их постели, тот же мальчишка, каким он был в двадцать пять, и в тридцать пять, и теперь — в сорок пять. В самом начале, когда они только прибыли в Филлори, кошмары были чем-то вроде шаткой опоры. Квентин звал во сне Элис, отца, один раз даже Марго, и Элиоту тогда пришлось до крови закусить кулак, чтобы прогнать слёзы. И кошмары вернулись после Ариэль — конечно же, они вернулись. Элиот слишком хорошо помнил те тёмные ночи: Квентин, зовущий Ари, Тедди, плачущий без мамы. И он сам, Элиот, мучительно размышляющий о том, какая сраная вселенная, услышав этот плач, всё равно решит не отвечать их молитвам. И оставит им в «утешение» только его, Элиота, блядь, Во. Теперь кошмары, к счастью, почти пропали. Но каждый из них заставлял сердце Элиота сжиматься от боли. Бедный Кью, ему больше ничего не оставалось, никого, кроме Элиота, чтобы звать в горячечном сне. — Ну же, детка, — прошептал Элиот, залезая в постель и крепко обнимая Квентина обеими руками. Кью вздохнул и развернулся, зарылся лицом ему в грудь, стискивая в пальцах рубашку. Элиот прижал его ближе, гадая, чьей любви Квентину не хватает сегодня, по кому он скучает так, что готов смириться с Элиотом в качестве замены. — Эл, — выдохнул Квентин, и Элиот стиснул объятия вокруг него. «Я умру за тебя», пришла горячечная и злая мысль, «я люблю тебя». И за ней, как всегда, испугавшись глубины собственных чувств, пришла другая: «Он не знает. Не знает. Всё хорошо. Он ничего не знает».