Сказки на ладошке

Корнелия была обычной. Прямые русые волосы, серые миндалевидные глаза, маленький, усыпанный веснушками носик, по-детски угловатая фигура, которую Корнелия, стесняясь, прятала в длинные юбки и отороченные кистями шали. У нее не было тонких запястий, вдохновляющей на стихи болезненной бледности и густых, как опахала, ресниц. Она не смеялась, откидывая назад голову, не бегала босиком по лужам, не вздыхала у окна долгими лунными ночами, предпочитая бдению спокойный сон в кровати. Я не отличил бы ее от сотен других девушек такого же возраста и телосложения, не выхватил бы взглядом в толпе, не угадал по почерку или манере речи. Ведь она была совершенно обычной. Корнелия не любила свое полное имя. «Кори», — представлялась всегда она, протягивая для рукопожатия узкую, вечно испачканную в краске ладонь. Мне же оно, наоборот, нравилось, и я часто проговаривал его вслух, наслаждаясь переходом от раскатистого «р» к ласкающему слух «ли-и-и», специально долго тянул его, сбиваясь на еле слышный шепот в самом конце, на отдающем дальним эхом «а-а-а» — будто гроза прокатывалась по нёбу, затихая в глотке, как в далеком, приютившимся у горизонта ущелье. Корнелия хмурилась, слушая мои распевки, но никогда не одергивала, лишь поджимала губы и запиралась в мастерской, до утра пачкала очередной холст разноцветными кляксами, списывая покрасневшие глаза на бессонную ночь. Я никогда не спрашивал, что не так с ее именем, боясь услышать в ответ какую-нибудь банальную историю. Мне нужна была живая загадка, а не потертый временем привет из прошлого. Ее картины расходились влет. Она никогда не назначала им цену; хмурилась, нервно покусывая губы, закрывалась, складывая на груди руки, от чересчур назойливых покупателей, раздраженно отмахивалась: «Ах, да сколько хотите! Мне все равно…» Аккуратно складывала деньги в резную шкатулку, задумчиво водила по купюрам пальцами, спрашивала, прожигая меня странным, беспомощно-наивным взглядом: «Хочешь, подарю тебе одну? Выбирай любую». Я отказывался: «Не люблю абстракцию. Может, кто-то и видит в ней великий смысл, но, по мне, это просто пятна. Не обижайся, пожалуйста». — «Не буду, — обещала она. — Ты прав — это всего лишь пятна. Хочешь кофе?» Я не любил бывать у нее дома. Там всегда приторно пахло ванилью, как в старой булочной на углу, куда я ребенком бегал за покрытыми липкой глазурью пряниками. Там было много света: Корнелия каждую неделю намывала окна до блеска и никогда не задергивала шторы. И очень редко играла музыка. Вместо нее натужно скрипели некрашеные половицы, сердито отбивали время старинные громоздкие часы в углу, сухо бренчали бамбуковые занавески в дверных проемах. Я чувствовал себя в просторных, по-простецки обставленных комнатах слепым и глухим, сбегая из них в единственное место, где царил помпезный уют — на кухню. Здесь Корнелия преображалась. Ее осанка становилась прямее, движения — грациознее, голос — мягче. В окружении тонкостенных тарелок, миниатюрных чашечек с изящно изогнутыми ручками, серебряных вилок и ложек она, словно по волшебству, превращалась в утонченную принцессу, устроившую званый прием. И я будто наяву видел уложенные в высокую прическу волосы, затянутую в кружево и атлас тонкую талию, опутанную жемчужными нитями шею, кокетливо выглядывающий из-под подола носик туфельки. «Кор-р-рнели-и-и-йа-а!», — невольно срывалось с моих губ, и она лишь мило улыбалась в ответ, прячась за стыдливо трепещущими ресницами. Но стоило покинуть кухню — и сказка заканчивалась. Лопалась мыльным пузырем, оседая на коже прохладной скользкой пленкой, через мгновение не оставляя после себя даже такого призрачного следа. Была ли Корнелия обычной? Не знаю. Мне кажется, она просто… была. И я рад, что мы расстались: не пришлось видеть ее медленного увядания, не довелось узнать о ней больше, чем она хотела показать. Она навсегда осталась в моей памяти такой: незаметной, невзрачной, обыкновенной. Самой удивительной на свете.