an apple a day

      Последний раз Юнги общался со своими родителями через телефонный звонок, когда родственник увидел его в гей-баре.       Хотя это и было неожиданным, он был готов к этому моменту, зная с первого слова, как это пройдет и куда приведет (Юнги нам нужно поговорить). Юнги всегда знал, когда рос, каждое маленькое ехидное замечание и хмурый взгляд принимались близко к сердцу, мешая ему спать ночью. До этого момента все шло по нарастающей, телефонные звонки становились все реже, от еженедельных до ежемесячных и только по праздникам. И даже тогда он мог чувствовать, что ни он, ни его успехи в учебе больше ничего для них не значат.       Это не было чем-то ужасным или громким. Они позвонили ему, сказали прямо, что знают и что чувствуют по этому поводу. Он объяснился, не извиняясь, они повесили трубку, и на этом все. Юнги приготовился к этому, это было не так уж и плохо.       В какой-то момент он действительно плакал, он оплакивал их исчезновение из своей жизни, как будто они умерли, и свой дом в Тэгу, в который он больше не сможет вернуться. Это было плохо, но не так плохо, когда он увидел, что случилось с Хосоком.       Спеша провести церемонию, Хосок хотел, чтобы его семья присутствовала на свадьбе, раз уж на то пошло. Он позвонил им за несколько дней, чтобы у них было время подготовиться и уехать из Кванджу, но все закончилось тем, что Хосок всхлипывал в свой телефон, а вскоре и в его руки, так как звонки больше не шли. Все, что Юнги мог тогда делать, это смотреть, как кто-то, кого он любил, теряет все. Он не осмеливался протянуть руку, чтобы коснуться Хосока, таким хрупким он казался. Казалось, будто это его вина, и едва ли что-то могло убедить его, что это не так. Он сделал предложение, он посоветовал Хосоку позвонить родителям, и теперь все, что осталось это они у друг друга.       У Хосока еще был год учебы впереди и после всего произошедшего учеба резко пошла на спад. Он собирался бросить учебу в какой-то момент, стыдно признаваясь Юнги в плечо. «Я больше не знаю, для чего я это делаю.» — Сделай это для себя, - тогда говорит ему Юнги, хотя он и не выглядит убежденным. Тогда Юнги говорит ему кое-что глупое. — Тогда сделай это для меня. Три года спустя, в день открытия клиники Хосока, пришла подарочная коробка с букетом орхидей. Подарком был набор шейкер-игрушек для малышей без карточки, но адрес показывал, что посылка была отправлена из его дома в Кванджу. Это было началом, возможно, даже не шагом, но простым жестом к возвращению.       Первый звонок пришелся к началу следующего года, с поздравлением Хосока с новым годом, и, наверное, это уже было первым шагом. Юнги не был слишком взволнован, учитывая то, что произошло, хотя слезливая улыбка Хосока после этого немного повлияла на него.       Телефонные звонки происходят чаще после этого, с одним Хосоком говорящим с ними и Юнги слушающим его, пока он убирается по дому. Приглашение приходит позже, и вот тогда он по-настоящему испугался. Ему было страшно, но затем он увидел насколько испуган был Хосок и вдруг его переживания перестали что-либо значить.       Может быть, именно это и успокаивает его сейчас, когда они едут в такси по городу Хосока.       Хосок молчит, когда он рассматривает улицы, и Юнги может только представить какую ностальгию вызывает каждая потрепанная вывеска, как это связано с его воспоминаниями. Он не сказал ни слова с тех пор, как они покинули вокзал, и это немного нервирует; Юнги ожидал, что он будет оживленно рассказывать о каждой мелочи его детства в каждом здании, мимо которого они проезжают, обо всех историях, стоящих за каждым магазином и дорогой, которые они проезжают. — Хочешь позвонить им? — спрашивает его Юнги, наблюдая, как он отворачивается от окна и пытается вспомнить кто сидит рядом с ним. Юнги держит руки при себе; Хосок не любит, когда его трогают в моменты, когда он взволнован. — Ага, — хрипит он после короткой паузы, прежде чем достает телефон, желая, чтобы его руки успокоились. — Чтобы дать им знать, что мы подъезжаем.       Затем снова наступает тишина на несколько минут, прежде чем они добираются до ворот и выходят из такси с их чемоданом. Они остаются только на один из трех дней Чусока, что-то вроде компромисса, чтобы свести к минимуму любой возможный ущерб.       Хосок смотрит на бронзовый дверной звонок, как будто это сила, которая отталкивает его, настолько сильная, что он даже не может поднять пальца, чтобы нажать. Юнги наблюдает, как он делает глубокий вздох, закрывает глаза, затем снова открывает и берет Юнги за руку. — Чтобы не случилось, я все еще выберу тебя, ладно? — говорит он, внезапно усиливая хватку на руке. — Я всегда выбирал тебя. Юнги моргает, смотря на него, пытаясь проглотить комок в горле, и кивает. — Я знаю. Еще один глубокий вздох, затем раздается звонок в дверь.       Гораздо спокойнее держать руку в своей, осознает он, переплетая их пальцы, пока они ждут. Проносится ветерок, и лист скользит по дороге, деталь, которая заставляет его задуматься, не возвращает ли это какое-нибудь забытое воспоминание Хосоку.       Затем маленькая дверь у ворот со щелчком открывается, не слишком внезапно, но достаточно, чтобы Хосок вздрогнул и отпустил руку Юнги, оставив на ладони неприятное пространство, которое он может только сомкнуть пальцами, тихо оплакивая потерю.       Появляется женщина, и Юнги чувствует будто он смотрит прямо в глаза Хосоку. Мама Хосока на мгновение затихает, осматриваясь, прежде чем заговорить. — Ох, кто тут у нас. Хосок улыбается. — Привет, мам.       Его руки опущены по бокам, сжаты, как будто он не знает, что с ними делать, должен ли он протянуть руку или просто оставить их неподвижными. Его мама принимает решение за него, когда притягивает в объятья. — Мой сынок.       Ему приходится наклоняться, чтобы дотянуться до нее, и Юнги может только представить, что сейчас происходит в голове Хосока, когда его мама обнимает его. Его глаза блестят, когда его лицо снова появляется в поле зрения, отстраняясь, затем он поворачивается к Юнги. — Мой муж, Юнги.       Ранний страх Юнги на мгновение возвращается к нему, пораженный этими словами и осознанием того, что его впервые знакомят с матерью Хосока, что, возможно, должно было произойти раньше, чем сейчас, годы спустя.       Он поворачивается к ней, чтобы поклониться, хотя едва ли слова приветствия могут слететь с его губ, прежде чем его тоже тянут в объятья, запах сильных цветочных духов пробегает по его носу, когда костлявое плечо упирается в его подбородок. Запах все еще остается, когда он снова выпрямляется. — Мама- — Ты очень бледный, — комментирует мама Хосока с настороженным взглядом. — Как очаровательно. Все хотели бы такую молочную бледную кожу, как у тебя, в мое время. Она улыбается, поворачиваясь, чтобы вернуться внутрь. — Так заходите. Еще столько всего нужно сделать… Быстро, проворно, намного быстрее, чем то, к чему они готовились. Не говоря ни слова, Юнги поворачивается к Хосоку, хотя его муж, похоже, тоже не знает, что сказать. —…Пойдем?       Мама Хосока довольно активна, реагируя на каждый комментарий, будто пытается не допустить какой-либо неловкости повиснуть в воздухе. Пока они идут по дому, и поднимаются по лестнице вверх, чтобы оставить сумки, Хосок постоянно осматривается, чтобы рассмотреть каждую маленькую деталь комнаты, каждый предмет, все, что не соответствует его воспоминаниям об этом месте, изменения. — Ах, мам, — зовет Хосок, как только они подходят к спальне. — Где отец? В секунды выражение лица его мамы меняется, хотя улыбка тут же возвращается. — Он отошел сейчас. Скоро вернется. — Затем ее взгляд опускается вниз. — Отец… старается изо всех сил.       Хосок ничего не отвечает на это; возможно он уже знает. Юнги слушал телефонные разговоры, которые у него были в постели, он разговаривал с мамой о своем отце, который еще не смирился со всем этим, о предложении, которое он сделал. — Чтож. — Мама Хосока выпрямляется. — Я оставлю это на вас двоих. Спускайтесь, когда разберетесь, хорошо? Джиу скоро будет здесь. — Хорошо. — улыбаясь отвечает Хосок. — Спасибо, мам.       Улыбка не остается надолго; она исчезает в тот же момент, когда они заходят в комнату Хосока.       Для Юнги она выглядит, как обычная комната, с кроватью, шкафом, и столом. В углу у окна есть книжная полка. Это обычная комната без цвета, указывающего на того, кому она принадлежала. Это была комната для гостей, лишенная какой-либо индивидуальности. — Здесь раньше был плакат, где-то…— бормочет Хосок, оглядываясь по сторонам, с поникшим выражением лица. — Не могу вспомнить, где именно, но точно был. И кровать была у этой стены. Юнги смотрит на всё это с хмурым видом. Неужели они полностью избавились от него? — Мы можем уйти, — он чувствует, как говорит сквозь зубы. — Мы можем вернуться прямо сейчас. — Нет, хен. — Рука поднимается, чтобы схватить Юнги за запястье, все еще аккуратно. —Все нормально. Затем он улыбается, как будто знает, что Юнги хотел бы этого. — Давай вытащим некоторые вещи из сумки.       Так проходят несколько минут, затем снаружи по коридору раздаются тихие топанья. Юнги все еще занят разбором гигиенических принадлежностей, когда слышит, как Хосок открывает дверь, чтобы посмотреть, за чем следует громкое пыхтение и еще более громкий визг. — Микки! Он поворачивается и видит маленькую собачку на руках Хосока, которая взволнованно извивается, когда Хосок пытается ее схватить. — Хей, щеночек! Ох, кто это тут у нас, — воркует он, как только ему удается обхватить мордочку. — Прошло столько времени с тех пор, как я видел тебя. — Затем его хватка ослабевает, приходит осознание. — Ах, ты, наверное, уже и не щенок вовсе. Юнги пересаживается ближе к нему. — Он помнит тебя. Улыбка Хосока снова появляется на эти слова. — Ты так думаешь? — Он проделал весь этот путь наверх, чтобы увидеть тебя, — говорит ему Юнги.       Микки спрыгивает с колен Хоска и расхаживает по комнате. С неким волнением, вырвавшимся из него, становится очевидно, что он уже довольно взрослый, ноги двигаются в медленном темпе, и нос обнюхивает все, что они принесли. Юнги смотрит на виляющий хвост и задается вопросом, как поживает Холли. Сколько сейчас ему лет?       Входная дверь открывается, когда они с Микки спускаются по лестнице. Юнги чувствует, как замирает Хосок, но расслабляется, как только Джиу высовывает голову. — Ах,вы уже здесь. Я думала мы сели на один и тот же поезд. — Мы закончили подготовку раньше, чем ожидали, так что поехали на раннем поезде. Хосок спрыгивает с оставшихся ступенек, чтобы обнять сестру. — Господи спасибо, что ты здесь. — Все будет нормально, — отвечает Джиу, обнимая его в ответ, крепко и ободряюще. — Я позабочусь, чтобы так и было. Мама и папа правда хотели увидеть тебя. Хосок затихает на несколько секунд, прежде чем с улыбкой отстраняется. — Ты знаешь, где отец? — Он уже дома, я почти уверена, я звонила ему по пути сюда.       Юнги слышал голос отца Хосока время от времени по телефону, хотя это всегда были такие же маленькие перезвоны и мимолетные комментарии, когда он разговаривал с мамой. Он был тем, кто отреагировал сильно, кто первым повысил голос; Юнги помнит это так четко, что у него мурашки бегут по коже, когда он видит мужчину там, в гостиной, зная, как он разрушил Хосока на куски.       Отец Хосока молчит, стоят там, как будто он ждет, когда они двое войдут, чтобы заговорить первыми. Его лицо непроницаемо, глаза чуть шире, чем обычно, губы приоткрыты, как будто он готовится произнести фразу, какое-то приветствие.       Это тоже заставляет Хосока нервничать, даже стоя рядом с Юнги. — Отец…? Его отец все еще смотрит на него, молча, и затем наконец говорит. — Позволишь взглянуть на тебя на секунду? У Хосока его нос, замечает Юнги, и форма их губ очень похожа. Он, вдруг, поворачивается к Юнги.       — Юнги, верно? Есть что-то очень сдержанное в его словах, как будто каждый отдельный слог тщательно продумывается, прежде чем произносится. Юнги низко кланяется, стараясь не дрожать. — Здравствуйте, отец. Мама Хосока заходит в гостиную из кухни и становится свидетелем этой сцены. — О, вы все вместе! Даже Микки. — Она улыбается собаке, которая теперь спит на одной из подушек. — Нам нужно поскорее приступить к ужину, пока еще не слишком поздно. — Ах, да. — Отец Хосока поворачивается. — У меня уже готова лапша для чапче. — Затем он оглядывается. — Хосок, если хочешь… Даже его интонация, когда он колеблется, похожа на то, что обычно слышит Юнги. Хосок на мгновение колеблется, моргает, и затем кивает. — Я помогу. — Я не хочу, чтобы это было проявлением терпимости, —говорит ему Хосок днями раннее. — Я не хочу, чтобы они притворялись, что тебя нет или что если они не будут думать об этом, то все будет хорошо. Это не любовь.       Хосок теперь поворачивается, чтобы посмотреть на Юнги, пока следует за отцом на кухню, беспокойство скрывается за его пристальным взглядом. Юнги одаривает его легкой улыбкой, заверяя, что с ним все будет хорошо. — Пойдем тогда, — доносится голос, когда руки хватают Юнги. Мама Хосока улыбается, когда он поворачивается к ней. — Давай приготовим со мной немного сонгпьена. Мгновение наедине с матерью своего мужа – у Юнги нет и шанса запаниковать, как вмешивается Джиу. — Я тоже помогу.              Юнги первый раз встретился с Джиу, спустя несколько месяцев отношений, Хосок нерешительно сел рядом с ним и сказал, что рассказал ей обо всем, но это не было сюрпризом для нее. —У нее талант к таким вещам, говорит он, она лучше разбирается во мне, чем я сам.       Она понравилась Юнги с первой встречи, с первого взгляда на глаза и нос Хосока, воссозданные в женственные, откровенную звездочку сущности. Было просто полюбить ее, почти естественно от множества широко раскрытых глаз и ненавидящих хмурых взглядов до встречи с кем-то, кто сразу же сказал — О, а ты определенно типаж Хосоки. Она толкает его локтем по пути к кофейному столику, где мама Хосока все расставляет. — Выпрями спину немного, — шепчет она. Юнги инстинктивно отводит плечи назад, игнорируя ее смех. — Ты когда-нибудь пробовал мугворт, Юнги? — спрашивает мама Хосока, открывая крышку большой коробки из-под посуды. Тесто темно-зеленого цвета и пахнет травами. — Я не пробовал, — бормочет Юнги, все еще слишком застенчивый рядом с ней. — Это специализировано здесь, — говорит она, закатывая рукава, она начинает лепить тесто одно за другим.       Не было какого-то особого жеста для него, чтобы начинать работать, но его руки автоматически двигаются после быстрого взгляда Джиу, которая уже вырывает кусочек из коробки.       Юнги чувствует себя немного хилым, немного потерянным и беспомощным, хотя и не знает почему, просто так чувствует. Атмосфера незнакома ему; вязаные одеяла, накинутые на старые диваны, вышитые подушки, китайский фарфор на старых деревянных полках и маленькие акварельные пейзажи в рамках. По всей комнате расставлены фотографии в рамках, хотя они слишком далеко от того места, где он сидит, чтобы можно было разглядеть что-то большее, чем фигуры и пряди черных волос, не зная, является ли кто-нибудь из них Хосоком. Они должно быть уделяли, и конечно, они все еще уделят ему много любви, просто немного признания. Он хочет встать на ноги и изучить их всех в деталях, Хосока сквозь годы, того, которого он никогда не знал, был ли его нос всегда таким идеальным и какая смущающая прическа была у него в средней школе, которая заставляла его плакать; его сдержанная улыбка, смех над чьей-то шуткой или улыбка в камеру, все вещи, о которых ему рассказывал Хосок, что он мог только представить.       Вот он стоит на коленях у стола, четвертый сонгпьен все еще является неудачной попыткой создать аккуратную форму полумесяца, которую мама Хосока и Джиу так изящно, уж не говоря о том, что быстро, создали. Хосок бы посмеялся над его смесями из теста червячной формы, если бы он был здесь, тем временем создавая что-то еще хуже, чем у него. О господи – он влюбленный дурак, который жаждет его мужа сейчас, когда его нет рядом и не для кого быть храбрым. Как неловко. Джиу вдруг вздыхает. — Мне интересно, как эти двое там ладят. Улыбка на лице мамы по умолчанию становится грустной. — Он может и не показывает, но сильно скучает по Хосоки. Он проверял расписание поезда, чтобы увидеть, когда он приедет. Скучал по нему, когда решил пройтись за лапшой для чапче, но ох, — она смеется, в тоне мягкой пожилой леди, — выражение его лица, когда я сказала, что его сын был только что на лестнице с его мужем. Я никогда не видела, чтобы его руки так тряслись, — ее смех перерастает в вздох.       Юнги мог представить это, в каком-то смысле. Может отец Хосока схватил бы себя за руки, чтобы попытаться успокоить их, или потер бы за ухом, когда он говорит, та же нервная привычка, что и у Хосока. Это заставляет его задумываться, смутно – просто поверхностно, — сколько в нем сейчас осталось от родителей. Он видит свою маму иногда, когда смотрит в зеркало или бросает быстрые взгляды на любую отражающую поверхность, которая заставляла его опускать голову, когда он проходил мимо окон или стоял в лифте. С помощью Хосока, ему удалось избавиться от привычки грызть ногти, и на одном дыхании, его отец, с звуком щелкающих зубов, кусающих заусенцы. Может в какой-то параллельной вселенной, Юнги все еще время от времени возвращается в Тэгу; может он лучше в готовке сонгпьена и может чем-то произвести впечатление на маму Хосока.       В конце концов Джиу, охваченная беспокойством, встает из-за стола. — Пойду проверю как они.       Тишина, последовавшая за этим, длится не долго, чего мама Хосока и пытается не допустить. — Я не хотела спрашивать этого, когда Джиу была по близости, потому что она назвала бы меня назойливо любопытной за это, — говорит она, с вернувшейся милой улыбкой. — Но как вы двое встретились? Хосок сказал, что в колледже, но мне всегда были интересны подробности.       Ох. Только не эти как чем-ты-занимаешься-как-поживаешь вид вопросов к которым он был готов. Уверенным руками, лепя одного неуклюжего сонгпьена за другим, Юнги вспоминает ситуацию с общим проживанием с Минхеком и Чжухоном, уверенно избавляясь от части с нижним бельем и раменом в первой встрече, затем об ужасной апноэ во сне, которая мешала Хосоку заснуть (на что мама Хосока сочувственно стонет и качает головой), а затем ситуация с соседом по комнате и двадцатилетний день рождения.       Все остальное дается почти легко – сезон экзаменов, стажировка в больницах, первая смена, проблемы, частная клиника, все достижения Хосока, которые всегда требовали реакцию больше, чем у Юнги или его друзей, кто-то, кто схватился за груди и выдохнул, мой сын невероятный. — Я всегда считала тебя таким милым, — замечает мама Хосока. — Мы никогда не говорили по телефону, но ты всегда был там на фоне, делающим что-то. Хосоку приходилось говорить «ах прости, Юнги-хен пылесосит сейчас», или ты просовывал голову в дверь интересуясь, что он хочет на ужин. «Юнги-хен хорош в готовке», «Юнги-хен купил нам массажное кресло», «Я болею дома сегодня, но Юнги-хен мне принесет еды попозже.» Это просто…— Ее руки все еще сжимают тесто в ладонях. — Это чувствуется, как благословление знать, что он все еще любим и счастлив после всего того, что мы наделали. Это действительно благословление.       В том, как она говорит, есть что-то сдавленное, и возможно, Юнги был слишком резок в своих мыслях, слишком напуган, чтобы понять, насколько это нервирует – встретиться лицом к лицу со своим сыном, от которого ты отрекся много лет назад, чтобы получить второй шанс. — Он скучает по вам тоже, — говорит ей Юнги. — Очень сильно.       Он снова находит Хосока, как только приходит время ужина и все блюда расставлены на столе. С улыбкой Хосок отодвигает для него стул рядом со своим местом. Сейчас он кажется более оживленным, более спокойным, чем был, когда они только зашли днем, осторожно ступая в собственном доме. Это очень успокаивает Юнги, зная, что ничего плохого не случилось за то время, пока он был наедине со своим отцом. — Ох, только посмотрите на это, — говорит мама Хосока благовейным тоном. — Вся семья снова вместе.       Ужин – ассортимент цветов. Нефритово-зеленый сонгпьен расположен в конце стола с ярко-красной свеклой, которая была нарезана утром. Кабачки, креветки и рыба, жареная на сковородке в яичном кляре, святящаяся желтым на листьях периллы, большая миска чапче с красными и зелеными овощами, и говядиной, которую мама Хосока осторожно поместила между пятью тарелками. Благодаря любезности отца Хосока, здесь есть тушеные свиные ребрышки, а также пирожки с короткими ребрышками (любимое блюдо Джиу, как он узнает). — Ты сделал это, не так ли? — интересуется у него Хосок, указывая на менее удачливые на вид сонгпьены. Короткий кивок от Юнги заставляет его смеяться. — Они похожи на пиявок. — Он старался изо всех сил, — вмешивается его мама, быстро спасая. — Вкус, вот что имеет значение.       Это странное чувство, как внезапный рывок назад во времени, в те дни, которые знакомы Юнги; добрые шутки за столом во время ужина, некоторые а-ты-попробовал предложения сопровождаемые щедрой порцией, которую он должен принять обеими руками. Препирательства за столом о том, кому достанется последний кусочек чего-то, небольшой выговор от родителей, что они больше не дети, слушание и смех вместе с воспоминаниями о прошлом, частью которого он никогда не был. Ему нужно позвонить брату, когда он освободится. — Он был звездой школьного фестиваля, — задумывается отец Хосока. — Он и его друзья выступали с какой-нибудь песней айдолов на сцене и девушки теряли головы. — Хосок качает головой, быстро отрицая его слова. — Девушки вставали толпой, чтобы посмотреть, как он танцует в комнате для практик. Такие сумасшедшие времена были, — он предается воспоминаниям. — Так и не приводил ни одну домой. — Затем он улыбается. — Теперь это имеет смысл. Рот Хосока кривится в полуулыбке, он не знает, как отнестись к этому замечанию. — В старшей школе было весело, — говорит он, — но в то время я защищался от многих вещей. Я был напуган. — Это не твоя вина, — осторожно говорит Джиу, настороженно относясь к ситуации, как и ее мама. — Никто никогда по-настоящему не уверял тебя, что все в порядке. Хосок одобрительно кивает в ответ на это. Его мама вытирает рот салфеткой, на ее лице написано сочувствие. Сможет ли она когда-нибудь избавиться от чувства вины? — У меня было ощущение, давным-давно. — она моргает. — Это все еще было по-другому, когда я услышала, как ты сказал это в первый раз. Я все еще чувствовала себя не готовой. Улыбка Хоска грустная, но он не испуган. Под столом, Юнги тянется к его руке, наблюдая, как его выражение лица смягчается, когда их пальцы переплетаются. — Все хорошо, Мам. Папа тоже, — говорит он ясным тоном, искренним и честным. Выражение лица его отца меняется, что-то широкое, яркое и новое. Хосок сжимает руку Юнги. — С того момента, как я встретил Юнги-хена, я больше никогда не стыдился того, что я гей. После ужина Юнги получает возможность посмотреть фотографии поближе. — Я был таким придурком, — говорит Хосок с усмешкой, улыбаясь самому себе шестнадцатилетнему с прической горшком со скрещенными на груди долговязыми руками. — Но я серьезно думал, что я самый крутой парень в городе. Взгляд Юнги возвращается к пятилетнему мальчику в желтом комбинезоне, стоящему на вершине каменных ступенек. — Меня только отчитали тут, так что это было не лучшее время для меня, —добавил Хосок. — Это заметно.       За исключением нескольких разговоров, вечер прошел лучше, чем он действительно ожидал. Хосок расслаблен и менее напряжен, рассказывая о каждой фотографии, как будто это все произошло только вчера, положив руку на плечо Юнги.       Отец Хосока добрый, особенно оживленный, когда доходит до рассказывания историй, хотя он быстро замолкает, когда с тем, что может обидеть Хосока или Юнги, плечи опускается только тогда, когда Джиу меняет тему или Хосока прямо говорит ему, что все в порядке. Он не говорил с Юнги лично, но и не делал никаких попыток оттащить его в сторону. Но он выглядит так, будто хочет, и в этом суть; у Юнги нет проблем с безличной встречей, без тяжелых разговоров, хотя их глаза всегда встречались, когда Юнги поворачивался, что-то в его жесте показывало, что он сдерживается или все еще пытается собраться с духом. Юнги и правда не против; он все еще не знает, что бы он сказал отцу Хосока лично. — О, хен. — Хосок похлопывает его по плечу. — Сейчас то самое время, когда можно сделать ей подарок. Это был что-то, что Хосок сказал в прошлом, проходя мимо витрины в торговом центре. — Моя мама носит такие шарфы постоянно. Это большой сложенный шарф с принтом, как у китайского голубого фарфора, замысловато нарисованным на цветочных узорах, которые выглядят, как единый узор, когда сложены. На ее лице появляется недоумение, когда Юнги упоминает подарок, и еще большее, когда она открывает коробку. — Ох, как много времени прошло с тех пор, когда последний раз надевала такое? — размышляет она, накидывая его на плечи, как шаль. — Как мило! — Юнги более готов к объятью в этот раз, умудряясь слегка обхватить ее руками, когда она притягивает его к себе. — Это не традиционный подарок, не так ли? — комментирует отец Хосока. У Юнги есть полсекунды паники, прежде чем он беззаботно улыбается. Мама Хосока нежно берет его за руки. — У меня тоже для тебя кое-что есть. Она исчезает и быстро возвращается, подарок Юнги все еще висит у нее на плечах, и протягивает ему довольно тяжелую коробку. — Хосоки сказал, что ты страдаешь от болей в спине. — Она стучит по коробке. — Тут есть ромашка, она снимает мышечную боль и поможет тебе лучше спать. Если у тебя закончится это, я смогу без проблем прислать тебе еще. — Все хорошо, что вы, — Юнги забирает коробку с улыбкой. — Это очень любезно с вашей стороны. Спасибо.       Это продукт для людей в возрасте, думает он, с логотипом тигра и густой жидкостью в прозрачной бутылочной форме, которая, вероятно, не очень приятна на вкус. И все же, у него болит сердце, когда он смотрит на это сверху вниз, на тот факт, что она запомнила и достаточно заботилась о парне, которого никогда не встречала раньше. Он чувствует, как Хосок обнимает его, положив руку на талию, притягивая к себе в нужный момент. Они разговаривают еще до поздней ночи, просматривая фотоальбом Хосока и Джиу, когда они были детьми, затем подростками, и потом там появлялась только Джиу; ее выпускной, в персиковом атласном платье на свадьбе какого-то друга, в легком пальто где-то в Японии на фоне цветущей сакуры. — Фотографии со свадьбы Хосоки, — вдруг указывает Джиу. — Нам нужно добавить их сюда тоже. Или поставить одну в рамочку. — Ох, — мама Хосока пищит высоким голосом, никогда не рассматривая эту идею. — Да, да, это было бы чудно не так ли? — Она поворачивается к ее мужу, который коротко кивает. — Ты должно быть отправлял какие-то фото. — Она быстро вздыхает, сожалея о том, что так и не пришла, не смотря на то, что Хосок звонил, чтобы пригласить их. Память все еще жестока при вспоминании. — Скажи мне, — говорит она, откладывая альбом в сторону. — Свадьба. Какая она была? Хосок улыбается на это. — Хен сделал предложение, когда я обрабатывал порез на его голени в ванной. Воспоминание возвращается к Юнги – сидящий на унитазе, пока Хосок осторожно протирает спиртом порез, как он сказал все так поспешно, что Хосок принял за шутку, когда это было все что он мог сказать в тот момент, осознание того, что для него будет он сейчас и на всю оставшуюся жизнь. Только он, и мир может делать все, что захочет, со всеми остальными, ему все равно. — Свадьба сама по себе была быстрой. Мы просто забронировали зал в отеле и несколько наших друзей, и нуна пришли. — Это было правда поспешно, — добавляет Юнги. — Я на самом деле не уверен почему так.       Но на самом деле он знал – он был испуган, что это все сон, что все станет еще хуже, если они будут ждать. Все было сделано из безрассудного страха, что он потеряет Хосока, если не поторопится. Но это было слишком глупо, чтобы говорить маме Хосока, чья улыбка поникла немного. Вероятно, она ожидала чего-то грандиозного или, по крайней мере, чего-то приличного. Это поглощает Юнги слишком быстро, эта смола ненависти, которая живет в его легких, ползет обратно, душит его. Добрая мама, поддерживающий отец, дом, в который можно вернуться на праздники – Хосок потерял это все из-за паршивой свадьбы в каком-то отеле с праздничным тортом, и все это ради кого-то вроде него. — Это был самый счастливый день в моей жизни, как бы слащаво это не звучало. — Говорит Хосок ясным голосом, с яркой улыбкой, держа Юнги за руку так открыто на виду у всех. — Я могу прислать вам фотографии. — Хосока, — говорит его мама в конце дня, — мой сынок. —Она улыбается. — Спасибо за то, что дал маме и папе еще один шанс. Хосок улыбается ей в ответ, как зеркальной отражение друг друга. — Я хотел вернуться домой.       Когда становится слишком поздно, они обмениваются последними любезностями, прежде чем разойтись по своим комнатам наверху. Лампа на прикроватной тумбочке Хосока загорается и по комнате разливается теплый свет. Прежде чем Юнги может сказать что-либо, Хосок уже тянет его в поцелуй. Это уже реакция на автомате, Юнги закрывает глаза, придвигаясь ближе, когда он чувствует руку Хосока на своей шее. Хосок целует его, отодвигаясь на секунду, а затем целует снова, и снова. — Я очень-очень люблю тебя, — шепчет он, как только они отстраняются друг от друга настолько, чтобы взглянуть друг на друга. — Ты же знаешь это, верно? — Юнги хрипит в ответ, внезапно охрипший от давления в горле. Его глаза уже затуманиваются, прежде чем он успевает взять себя в руки. Он может разглядеть только кривую улыбку Хосока. — Не смотри так грустно, когда я говорю такое. — Я не грустный, — удается сказать Юнги, хотя его голос срывается. Он слышит воркование Хосока, хотя это тише, чем в другие разы, когда его руки сжимаются достаточно сильно, чтобы притянуть его в объятья. — Я знаю, малыш, — он вздыхает. — Я знаю.       Они стоят вот так столько, сколько им нужно после всего этого. Юнги ложится в постель первым, его книга так и остается нетронутой в сумке; слишком много всего произошло для него, чтобы сфокусироваться на истории, которая не его. Хосок заходит в комнату с влажными волосами и полотенцем на плечах. Он присаживается на корточки, чтобы взять и нанести свой дорожный набор по уходу за кожей и высушить волосы полотенцем, прежде чем лечь в постель, берет руку Юнги в свою и целует каждый сустав. — Я сожалею об упущенном, — мурчит он у его кожи. Юнги не спрашивает о чем он; инцидент, произошедший в начале того дня, все еще потрясает его. — На момент тогда, — шепчет он. — Это ощущалось будто я снова подросток, которого застукали с парнем, который мне нравится. — Я тебе нравлюсь? — спрашивает Юнги, намеренно звуча сбитым с толку, просто чтобы услышать яркий смех, который разносится по комнате. — Ага, я по уши влюблен в тебя, — говорит Хосок, взбираясь на него и съеживаясь от громкого скрипа под ними. — О, нас ждет адская ночка. — Он наклоняется, чтобы поцеловать Юнги. — Сегодня все прошло хорошо, не так ли? — Юнги утвердительно хмыкает, и целует его снова. — Несколько небольших стычек тут и там. Мне не нравится, как они избегают этого слова. — Еще один поцелуй. — Я гей. Нормально говорить это. — И еще один поцелуй, на этот раз более глубокий, медленный. — Но ты им понравился, и ты был очень миленьким. — Говорит он у губ Юнги. — Даже не понадобилось хвастаться степенью стоматолога, или твоими пятиклассными пациентами. — Он улыбается на улыбку Юнги, у них вырывается смех.       Руки Юнги блуждают, пока они целуются, впадая в транс, наконец одни после долгого дня осторожных прикосновений и постоянной аудитории. Кровать издает еще один сокрушительный скрип, когда их вес смещается в одну сторону, и Хосок откидывается назад с беспомощным смехом, и разве это не прекрасный знак к тому, чтобы засыпать?       Наступает утро, Юнги просыпается первым. Он хорошо спал, несмотря на скрипучую кровать. Скорее всего, это было то, сколько всего он съел накануне вечером, но вся вчерашняя тревожность, должно быть, вырубила его. Хосок все еще спал рядом с ним; он бросает последний взгляд на медовую кожу и взъерошенные волосы, прежде чем уйти, чтобы умыться и спуститься вниз.       Единственным другим присутствующим человеком внизу был отец Хосока, который коротко улыбается ему, когда их глаза встречаются, и предлагает ему кофе. Юнги делает один для себя, и затем один для Хосока, хотя и воздерживается от наливания горячей воды, чтобы она не остыла до появления Хосока. Небольшая беседа была проста и понятна. — Ты хорошо спал? — Да. — Каркас кровати там старый и скрипучий. — Я не возражаю. — Я хотел поговорить с тобой еще с прошлой ночи. — Я заметил это, — Юнги не озвучивает этого. — Ты был с Хосоком, чтобы засвидетельствовать все, что произошло, и я чувствую, что тоже должен тебе объяснение. Юнги садится на стул, пытаясь изобразить беззаботность. — Я сказал все Хосоку вчера и извинился, но я сожалею о каждом слове этого разговора, — начинает он мрачно. — Это было то, с чем я никогда не думал мне придется столкнуться, и поэтому я позволил всему своему гневу и замешательству говорить за меня, чего я не должен был делать. — Я понимаю, — отвечает Юнги с длинной паузой, которая следует за его словами. — Это было незнакомо, — продолжает он. — Все это. Все эти неожиданные новости и свадьба, из ниоткуда. — Он хихикает. — Я отправил его в Сеул учиться и он возвращается с мужем, никогда не упоминав, что ему нравятся мужчины раннее. — Его лицо внезапно вытягивается. — Я повесил трубку разъяренный, но весь следующий месяц или около того, я провел в раздумьях, что я сделал для него не так, что он никогда не чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы рассказать мне, замужем ли он и как прошла свадьба. — Он смотрит на Юнги. — Какой у него муж. Юнги делает глоток кофе. — Это было трудное время для него. Сейчас у него остались только приятные воспоминания об этом, но на протяжении всего времени в нем был намек на печаль, от которой я не мог избавиться. — Он делает паузу, отец Хосока отводит взгляд. — Это очень сильно его ранило. Задумчивый кивок, согласие, еще один глоток кофе. — Я не думаю, что смогу когда-нибудь избавиться от этого чувства вины. Но теперь, когда я снова его увидел, теперь, когда мы встретились, это чувство немного рассеялось, от знания, что я не полностью разрушил его жизнь. — Улыбка расцветает на его лице. — Он все еще очень яркий, счастливый Хосок, которого я знаю, только счастливее теперь. Это чувствуется так глупо теперь, весь этот гнев и обеспокоенность, — говорит он с гримасой. — Это сильно меня напрягло. Он никогда ничего не говорил, а как же учеба? А как же внуки? Это все…— он усмехается, немного обиженно. — Я должен был быть, по крайней мере, рад его свадьбе. То, что он сказал о внуках прилипает к Юнги. Это все еще заставляет его нервничать, когда он несколько раз объявлял об этом. — Ну…— Он сглатывает. Мы с Хосоком надеемся стать приемными родителями в будущем, когда все станет более стабильным, собственный дом и все такое, — говорит он, благодарный за то, как спокойно звучит. — Или суррогатное материнство. Мы уже нашли места для обоих вариантов.       Его глаза расширяются, и в этот момент Хосок запрыгивает на кухню, не подозревая о моменте прихода. Не говоря ни слова, Юнги поворачивается, чтобы налить горячую воду в свою кружку. — Это правда? — Что это? — спрашивает Хосок, все еще сонным голосом. — О детях. — О- ох. — Глаза Хосока расширяются тоже, вылитый его отец. — Ага, — он вздыхает, поворачиваясь к Юнги, выясняя о чем они говорили. — Да. Правда мы только договорились об этом. Не то чтобы мы уже звонили. Мы еще выбираем способ. — Почему не оба? — Предложение заставляет их удивиться. На лице отца Хосока сияющая улыбка. — Найдите суррогатную мать для первого, займитесь этим ребенком, а затем усыновите следующего. Следующего. Просто мысль об этом так сбивает с толку и так далека. Глаза Хосока пересекаются с его. Два ребенка? Прежде чем кто либо из них успевает придумать ответ этому, мама Хосока заходит в кухню. — Что за шум в такую рань? — Дети! — взволнованно говорит отец Хосока, переходя на визг. Хосок паникует на ответные широко открывающиеся глаза его матери. — Ты можешь рассказать ей об этом, пап, мы пойдем… — он поворачивается и видит свою собаку на полу. — Мы пойдем погуляем с Микки.       Они сбегают в спешке, хотя знакомство с улицей, на которой вырос Хосок, завораживает. Она на холме, почти слишком крутом, но достаточно, чтобы почувствовать, что это поход, в то время как Микки счастливо блуждает впереди них на поводке, который держит Хосока. — Парк находится там, наверху, — кратко отвечает Хосока на жалобы Юнги о том, что ему тяжело идти.       Есть история на каждый магазин и дом, который они проходят; угол улицы, где он присел на карточки и заплакал, потому что думал, что потерялся, когда мог просто продолжать идти, или куст, в котором родила уличная кошка. Это безудержный, оживленный разговор – это, то чего Юнги ожидал, когда они ехали сюда на машине.       Из-за состояния его глаз, Микки вынужден носить очки, когда он выходит на свет, чтобы защитить свое зрение. В целом это создает забавный вид, что радует Хосока, но в то же время печалить его, понимая, как много времени прошло с тех пор, как он в последний раз вид его, еще молодого и здорового. Они останавливаются, чтобы посмотреть, как он какает, с гораздо большим восхищением, чем оно того заслуживает, и Хосок присаживается, чтобы убрать это в собачий пакет, испытывая ностальгию.       Они идут в парк, где бетонный тротуар переходит в луг. Он все еще пуст, а остальной мир еще просыпается. Микки взял на себя смелость присесть, чтобы дать лапкам отдохнуть. Солнце стоит прямо над горизонтом, укрывшись за деревьями, теплое оранжевое сияние кожи Хосока, его нежная рука заслоняет лучи от его глаз. Юнги все еще немного влюблен в него – или даже много – намного. Хосок поворачивается к нему и улыбается. — Спасибо, что поехал со мной, хен. Юнги качает его головой. — Это то, чего ты хотел. Я рад, что вы все обсудили. — Ага, — выдыхает Хосок, осматривая деревья, солнце медленно восходит. Затем он хихикает. — Что смешного? — Ничего, — говорит он, хотя его улыбка широка. — Я просто подумал, как ты на самом деле подходишь мне.