pron texts

      Наверное, когда-то очень давно Данте по-крупному облажался, повёл себя как последняя паскуда, может, устроил массовый геноцид — не в этой жизни, конечно, но такое наказание ему на голову точно неспроста.              Терпение — залог успеха в отношении Вергилия. Будешь слишком напорист — получишь катану в живот, слишком вспыльчив — призрачные клинки в глотку. Поэтому он ждёт. Данте разваливается на стуле, привычным движением закидывая ноги на грязный стол, и не особо заинтересованно утыкает в какой-то журнал. Ждёт. Выжидает.              Ожидает, пока брат наконец сдастся, достигнет той отметки, когда выносить жар уже попросту невозможно, а противная тьма ласкает виски, стискивает, лишая возможности нормально мыслить. Вергилий прячет лицо в ладонях, трёт до красного, напрягает каждый мускул, пытаясь скрыть за одним напряжением другое. Впрочем, одно он скрыть не может — свой запах. Данте втягивает его утайкой, стараясь не шуметь и не привлекать к себе излишнее внимание. Ведёт носом, заглатывая побольше приятной прохлады, свежести, с какими-то сладкими, смутно знакомыми отголосками.              Данте тихо усмехается в глянцевые страницы, машинально переворачивает парочку, скользит взглядом по диагонали, выцепляя из какой-то псевдонаучной (откуда у него такое?) статьи отдельные фразы.              Вергилий тяжело переводит дыхание. Он не ушёл, потому что от их связи бегать бесполезно. И он бы, наверное, даже рад поскорее избавиться от настырного зуда между ног, но какие-то дебильные установки не позволяют подойти и прямо разрешить — даже не попросить — помочь ему. По факту Данте ждёт только согласия — короткого «да», потому что чудеснейшей природой близнецов гон и течка у них начинаются одновременно. На то, чтобы сдержаться, уходит почти вся выдержка, смотреть на Вергилия подобно пытке.              — Данте, ты умеешь читать вверх ногами? — Вергилий через силу фыркает, поднимая чугунную голову. Мысли застилает приятный запах дыма и костра. Из свежих поленьев, трескучий, навевающий непонятную ностальгию по детству, хотя он что-то не припомнит, чтобы отец или мать разводили подобный огонь. Может быть, такое было в какой-то книжке, и он себе нафантазировал. Вергилий сразу же отворачивается, утыкается в собственные ладони, зажимая чувствительный нос от запаха.              В конце концов, Данте не выдерживает. Вскакивает на ноги, отбрасывая подальше тонкий журнал, разминает шею, игнорируя тягучую боль в паху, и медленно, осторожно движется к брату. Данте накрывает прижатые к лицу ладони, и Вергилий под касаниями отнимает руки, жмурится, с усилием выравнивая дыхание.              — Помочь?              — Да, — плотина изо льда с треском разламывается, обоим в голову бьёт чудовищный жар и смесь тяжёлых запахов.              — Целовать-то тебя можно? — Данте выдыхает прямо в чужие губы, не особо слушая ответ.              — Нет, — он открывает глаза. В прочем, ничего в его взгляде особо не меняется — такой же упрямый, слегка надменный, только зрачок широкий и блестящий. И Данте тоже не меняется, прижимается к сухим, полным губам, ведёт языком, проникает глубже. Вергилий вцепляется дрожащими пальцами в чужую холку, стискивает до белых костяшек, царапает шею короткими ногтями. Впрочем, не отталкивает, слегка приоткрывает рот, позволяя.              Данте тихо смеётся в поцелуй под раздражённый взгляд брата, но быстро замолкает. Не особо-то смешно, когда сам скоро загнёшься от тяжести в мышцах, которые словно свинцом обратились. Тяжёлый металл течёт горячей плазмой в венах, толкается в пальцы, когда Данте осмеливается положить ладонь брату на шею.              Вергилий не любит эту его анархичность во всём: в бою, в манере одеваться, в банальных бытовых ситуациях. Но терпит. Потому что Данте точно также ненавидит его излишнюю педантичность, любовь к точности, к до последнего миллиметра выверенным и взвешенным решениям. Поэтому приходится искать компромисс, идти на уступки. Мириться.              — Ну, у тебя и рожа конечно. Альфы и то милее будут, — Вергилий на издёвку фыркает, поддевает острыми клыками чужую губу, вскрывает острой эмалью точно ножом. Цапает за подбородок, окрашивая щетину в розовый, от шеи Данте успевает его оттащить — перспектива отдраивать всё вокруг от недельной въевшейся во все покрытия крови, когда закончат, не льстит. И ведь работать будет он, не Вергилий, братец — только подначивать и раздавать указания. — Боже, какой ты отвратительный.              Данте поддевает пальцами тускло поблёскивающие пуговицы, расстёгивает аккуратно, не желая получить демоническим клинком в печень позже, отчаянно старается не сорваться на ругань.              — Какой ты беспомощный, — Вергилий раздражённо бьёт по настойчивым рукам и принимается за дело сам.              — С лифчиками проще, — Данте сбрасывает плащ на диван возле брата, стаскивает через голову рубашку.              Каким бы ловким Вергилий не был, справиться с делом до конца он так и не успевает. Тушит постыдный стон, стискивая до хруста челюсти, вцепляется в Данте, словно утопающий за круг, и не смеет поднять взгляд — сам додумайся, идиот. Брат тоже не железный, пускай альфам и проще. Но стоит бросить взгляд на поджимающиеся мышцы живота, заманчиво оголённые расстёгнутыми жилетами, тормоза с визгом ломаются.              Данте подхватывает лёгкое тело за грудки и бесцеремонно заваливает его на диван полностью, распинает брата на собственном плаще, красном и кричащем. Вергилий поджимает ноги, рефлекторно стараясь закрыться даже сдавшись (дурак), и раздирает до крови чужие предплечья, не без удовольствия впиваясь пальцами в жёсткие мышцы. Он отмечает это совершенно непроизвольно, путаясь во всем этом круговороте из белого, красного, голубого. Что-то жёстко врезается чуть ниже левой лопатки — наверняка этот пресловутый череп на плаще. Неудобно, но это совершенно не то, на что стоит обращать внимание прямо сейчас.              Данте целует мокро и влажно, упираясь одной рукой возле братской головы, а второй шаря между ширинок. Вергилий крупно вздрагивает, когда он случайно задевает его бедро, больно кусает оппонента за губу. Данте стаскивает узкие штаны с не менее узких бёдер одним длинным движением, случайно выворачивая их наизнанку, и отбрасывает подальше на пол. Со своими справиться получается достаточно быстро. Такой шанс главное не упустить — пока брат вот такой, сам не свой, сведённый с ума своей бестолковой, но, несомненно, сладкой сущностью, мягкий, ещё трепыхающийся и плутающий в своей нелепой гордости. Но уже побеждённый.              — Презерватив, — такой ответственный. Данте улыбается и послушно выуживает откуда-то контрацептив.              — Конечно, я помню, — Данте путается во всех этих слоях жилеток, успевает попутно ляпнуть что-то брату о количестве тряпок на теле. Ещё одно маленькое сражение — одолеть сведённые колени. Сломать ворота вражеской крепости. Бастион девственности.              Вергилий давится всхлипом, когда внутрь входят чужие пальцы. Пытается уйти от контакта и одновременно насадится глубже. Живот скручивает сладкой болью.              По правде говоря, Данте устал от этого упрямства, от постоянной борьбы. Он просто хочет потрахаться — сделать то, что хотят они оба, но вместо этого ему приходится уговаривать, подступаться, опять побеждать. Или ждать, пока глупый брат окончательно потеряет волю — как же он ненавидит эту фразу!              Вергилий сжимается с каждым проникновением пальцев вовнутрь, и как бы приятно не было Данте, он понимает — член такими темпами он протолкнёт не скоро.              — Расслабься, — он вгрызается в оголённое плечо, кусает и сразу слизывает кровь, чтобы не запачкать диван. Брат хрипло дышит ему в затылок, крепко прижимает к себе, не желая, чтобы тот смотрел на него, видел его таким, и пытается успокоить шальное сердце, вернуть себе контроль. Данте чувствует, как широко раздвигается грудная клетка под ним, как хриплое дыхание горячо задевает волосы, и становится так хорошо, словно так и должно быть.              Он подарит омеге и ласку, и любовь, но позже, когда сбросит это дикое неконтролируемое напряжение. Данте широко раздвигает чужие ноги, устраивается между бёдер и толкается сразу поглубже, глуша рык в разгрызенной, так сладко пахнущей ране на белой коже. Пара красных капель всё-таки скатывается вниз, моментально впитываясь в складки чёрт знает из чего сделанных безрукавок.              Вергилий вскидывается, прижимается, совсем теряясь, и громко выдыхает так, что горло дрожит. Ещё немного, и застонет. Данте хочет этого. Он толкается широко, и обвившие шею руки впервые мешают — не упереться. Отодрать их на грани с возможным, но он справляется. Выпрямляется, на последок мазнув губами по выпирающим ключицам. Конечно, вид распластанного и живого Вергилия не может не доставлять удовольствия: растрёпанный, со сбившейся, наконец, причёской, упрямо отказывающийся закрывать глаза, пускай ресницы слипаются хоть трижды. Может, дань привычке — всегда держать уши востро, а может просто долг старшего брата — если не контролировать ситуацию, то хотя бы создавать видимость контроля.              Данте улыбается и толкается широко, от чего Вергилий шипит и скрещивает тонкие ноги за широкой спиной, до хруста сжимая чужие рёбра. Выгибается, и косые мышцы сливаются с расширившимися дырками между рёбер. Данте стонет, крепче удерживая руками тело, набирает совсем какой-то сумасшедший темп, и стойко смотрит сквозь спавшие на лицо пряди в глаза сопернику — когда же он, блядь, сможет назвать его если не любимым, то хотя бы просто братом. Зрительный контакт разрывает первым, что удивительно, Вергилий. Отчаянно жмурится, стискивая до белых костяшек спинку дивана и подвернувшиеся под руку складки красного плаща, и стонет-рычит сквозь стиснутые зубы.              Смазка пошло хлюпает, щекочет бёдра, течёт между ягодиц, к пояснице. Попадает на плащ, пачкает. «Потом не отмоешь, будет пахнуть», — думает не без удовольствия Данте. Пальцы соскальзывают, бёдра у брата влажные от пота и обилия смазки. И не догадаешься, хорошо ему или плохо: лицо скривлено не то от боли, не то от неприязни, не то от нежелания выдавать собственные положительные чувства. Воздух густой от феромонов, вязкий, оседает на стенках лёгких.              Вергилий позволяет себе короткий стон, когда Данте чуть меняет угол проникновения, уменьшает скорость фрикций и увеличивает амплитуду. Стонет, и сразу закусывает губу, вцепляется в подлокотник сзади головы, сцепляет ноги у брата за спиной, скрещивает, сжимает крепкие бока и на стремительно краснеющие щёки спешит натянуть демоническую чешую.              На кровати было бы значительно удобнее, — думает Данте, но ровно до тех пор, пока Вергилий не напрягается, не сжимается изнутри. Становится не до шуток, мир сужается до одного-единственного конкретного полудемона и его чрезмерной узости. Если он скажет брату о его восхитительности, он ведь обязательно сляжет в лужу собственной крови прямо на месте, да?              Вергилий выгибается, чувствуя давление изнутри, возбуждение почти болезненное, и он ничего не может с этим поделать: Данте просить стыдно, а самому делу не поможешь — отпустишь кожаную скрипящую обивку и потеряешь точку опоры навсегда. Останется только хвататься за Данте, а этого допустить уж никак нельзя.              Данте остервенело вгрызается в крепкую шею, метит свою омегу, целует, несмотря на протестующее шипение в ухо. Укусы не излечатся демонической регенерацией, долго будут напоминать, долго будут служить причиной словесных и не очень перепалок. В принципе, всё равно, драк не станет ни больше, ни меньше. Просто изменится причина, станет чуть более весомой, чуть менее высосанной из пальца. Данте прокусывает мышцу, составляет из полумесяцев непонятный узор, цепь от челюсти до самых ключиц. Остатки одежды мешают самую малость, но отлично подчёркивают мускулистые, рельефные руки. Отчётливо виден каждый сустав, обтянутый кожей.              Данте лезет целоваться, толкнувшись до конца, ловит стон губами, накрывая чужой рот. Вергилий в кои-то веки отвечает, осторожно отпускает диван, размещает ладони на широких плечах. Под пальцами перекатываются мускулы, когда Данте умело гладит податливое разгорячённое тело. Он обхватывает рукой член, двигает рукой на пробу. Брат скулит в поцелуй, разлепляет мокрые глаза, смотрит расфокусированным ярким взглядом. Белок светится голубым. Он на пике — Данте знает по себе.              Охотник выскальзывает из узкого тела и толкается снова, в очередной раз проезжаясь по простате членом. Брат дёргается, скребёт короткими ногтями по плечам, оставляет царапины, выгибается. Данте доводит начатое до логического завершения ещё тремя фрикциями, помогает рукой, и Вергилий дрожит под ним, кончая в кулак, окаянно шипит его имя, словно проклятие. Только положение, в котором он оказался, слишком далеко от плачевного, а брат слишком не похож на злодея. Данте догоняет спустя полминуты. Тяжело дышит, наваливаясь сверху, утыкается губами в чужую влажную шею. Плечи слегка колет от хлынувшей по венам энергии, кожа на лице затвердевает и становится серой. Приятный запах щекочет ноздри, мелкая дрожь отдаётся в перенапряжённые мышцы, ощущается по всему телу.              — Данте, — Вергилий зовёт, всё-таки обхватывая близнеца за плечи. Что-то почти болезненно распирает изнутри, давит, кажется, на сами тазовые кости. С губ неволей срывается болезненный стон.              — Это сцепка. Её нужно перетерпеть, тише. Только не вырывайся. Пожалуйста. — Данте слепо целует, до куда дотягивается губами, прижимает к себе брата и заваливается набок. Разгорячённые тела неприятно липнут друг к другу, а животы обоих испачканы семенем Вергилия. Он тихо скулит — эта боль непривычна, идёт изнутри, сильным контрастом по сравнению с тем наслаждением, которое он испытал буквально минуту назад. Данте кусает за загривок, крепче обхватывая рёбра — чтоб не свалился. Диван узкий, и вдвоём они явно не помещаются. Охотник вплетает пальцы в растрепавшиеся волосы, успокаивающе гладит, и разморённый и уставший брат даже не против такого проявления нежности по отношению к своей гордой натуре. Послушно не вырывается, терпя объятия.              Мокрые ресницы слипаются. Когда Данте, наконец, вытаскивает член, внутри остаётся непривычная пустота, от которой тошно. Через несколько часов захочется снова, и эта перспектива больше не вселяет непонятной неприязни и ожидания худшего. Брат, несмотря ни на что, вселяет доверие. Всегда вселял.              Данте нехотя встаёт с мягкой кожи, давая Вергилию больше места зализать раны, и уходит в душ. Омега сейчас всё равно не дойдёт — вон, как дрожат ноги, а ополоснуться нужно им обоим.              — Не забудь выбросить, не хочу отыскать его однажды под шкафом в обществе беременных крыс, — бросает Вергилий в обивку, глуша большинство звуков. Данте фыркает, завязывая на презервативе узелок.              — У меня нет крыс, здесь не так всё плохо, как ты думаешь. Ну, разве что тараканы иногда ползают.              Брат не отвечает.        .              Вергилий недовольно оглядывает себя в разбитом зеркале в ванной. Данте, идиот. Взрослый человек, а всё ещё такой дурак. Чёрно-жёлтые следы от зубов видны по всему видимому в узкое зеркало телу. От подбородка до ключиц. Беспорядочными наложениями друг на друга. И нещадно болят, раздражая и нервируя. Как он это будет прятать, Данте, интересно, подумал? Наверняка нет. Когда Данте вообще думает о чём-то, не выходящем за временной промежуток в ближайшие полчаса.              Искусанные губы кажутся ещё полнее, чем обычно. Красные, с уже засохшими тонкими корочками крови. Когда Данте уже научится сдерживаться?              Зрачок всё ещё слишком широкий, а радужка с демоническим голубым оттиском. Он тщательно умывается ледяной водой, и не потому что у Данте нет горячей, просто чтобы взбодриться. А затем берёт прислонённую к стене Ямато — она всегда с ним — и с громогласным криком «Данте, зачем ты меня покусал", выходит из ванной, так и не залезши под душ. После секса хорошая драка — самое то.