pron texts

      Данте ловит его, когда тот заходит в агентство. Две минуты прождал, стучал; никто не ответил. Дверь оказалась не заперта. Охотник оказался сразу за порогом.              — Больной ублюдок, — Неро широко улыбается. Испуг от неожиданности цепкой хватки на плече сразу же загасает, стоит ему встретиться взглядами с Данте. Тот вторит, паскудно тянет уголки губ, как умеет только он, и наклоняется ниже, вжимает мальчишку в стену, выдыхает горячо в щёку. — Старый, больной волк.              Данте глухо смеётся на это прозвище, прижимаясь губами прямо к уху, ощутимо прикусывает мочку. Слышится тихий лязг — у Неро там серёжка, серебряное колечко, и охотник не упускает шанса потянуть за него зубами.              — Если я волк, то ты кто? Ягнёнок? — шёпот в ухо и табун мурашек по телу. Электрический, жаркий импульс от головы к пояснице. — Ну, тогда я тебя съем.              — Я не мутил твоих вод, — Неро щурится насмешливо, напоминая. Данте накрывает ртом его губы, целует сразу глубоко. Не разрывая зрительного контакта. Зрачки у него узкие, уже чем обычно, смотрят насквозь, медленно ввинчивают в голову толстый болт. Неро в очередной раз добровольно пришёл на казнь. Палач смотрит на жертву голубыми глазами, которые очень скоро станут алыми. Неро знает. Неро здесь не впервые.              Неро без меча, без револьвера, без защиты, без души. Неро с Данте. Затаились в самом чёрном углу тёмного, обесточенного агентства. Ни одна лампочка не горит. Только мягко пульсирует кислотным его длань, вплетённая в мягкие белые волосы.              Охотник кусает его губы, тяжёлыми ладонями гладит шею. Он не гнушается громких, пошлых звуков, не боится целовать мокро и жадно, так, что потом слюна течёт по подбородку. Какое паскудство. Какое безобразие. Повторить бы такое в опустевшем оперном театре. Прямо по центру, там, где Санктус некогда произносил свои бессмысленные речи. Там, где Данте впервые убил Его Святейшество. Там, где они впервые встретились; взгляд был дикий, а щека заляпана демонической (сейчас Неро понимает: охотник охотится только на животных) кровью.              — Что, сегодня опять ночной марафон? — Неро девятнадцать, ему лишь бы подраться и потрахаться, ему совершенно плевать. Неро молод, крепок, весел; у Неро ещё вся жизнь впереди. У Данте она давно закончилась. Волк стар, матёр, а за хищным оскалом у него голод по всему на свете. Волк изголодался по ягнячьему мясу. Бывший послушник гадает, сколько: три часа? четыре? шесть? до утра? Сейчас примерно восемь вечера, а за окном темень.              Данте мягко берёт в руки его дьявольскую длань. Ухмыляется. Неро такое любит. Синие прожилки невероятно чувствительные. Данте, хищно глядя исподлобья на пацана, склоняется к грубой коже, медленно высовывает язык — длинный, нечеловеческий, горячий, — и проводит гибким кончиком по краю заполненной голубой магмой полости на тыльной стороне ладони. Потом медленно соскальзывает в саму вязкую, обрётшую форму демоническую энергию. Ведёт вверх, вдоль предплечья, не сводя внимательного, насмешливого взгляда. Яркое свечение — оно всегда такое в присутствии Данте — подсвечивает его лицо снизу, отбрасывает неправильные, перекрученные тени.               «Что ж, — усмехается Неро. — В этом году я пропустил Хэллоуин».              Сам он выглядит не лучше. Данте ведь смотрит, видит: вырезанное из алебастра лицо с резкими чёрными тенями. Белые, взъерошенные, очень похожие на его собственные волосы. В том состоянии, в котором он сейчас, всё гораздо гротескнее. Мир сливается в одну сплошную картинку, и раньше ему действительно становилось всё равно: стены стекали чёрной демонической жижей, мебель превращалась в цветастые химеры, и те вскоре перебирались под плотно сомкнутые веки. Сейчас безразличие вспыхивает синим пламенем, стоит только взглянуть на мальчика-переростка с тонкими губами и напоминающим кое-что важное, подзабытое прищуром. Весь хлипкий мирок Данте смыкался плотным кольцом вокруг Неро, и тот совсем не чувствует нависшей над ним опасности. Подставляет ладную шею под тяжёлое лезвие гильотины.              Данте кусает внутреннюю сторону предплечья, там, где чёрные пластины чешуи. Демоническая броня на вкус почти как у него самого: как горький пепел. Жёсткая, грубая, как мозоли на ладонях, а чёрные ласты хитина — гладкие, наоборот, словно гораздо нежнее, чувствительнее. Данте хочет подцепить идеально подогнанные друг под друга пластины, содрать, выдрать с корнем, но останавливается: он ещё не до конца спятил. Неро не против. Неро любит и боль, и сладость, свою и чужую. Неро любит всё, что весело; всё, от чего он горит, от чего пламя в жилах голубеет и сияет, пульсирует в темноте.              Неро любит Данте детской озабоченной любовью, не до конца осознавая: всё это не шутка, и ягнёнка действительно уволокут в лес. Рано или поздно, это случится. Ведь Данте взрослый, много чего умеет и много чего пробовал, Данте живёт «взрослой» жизнью; мальчишка выбрал точно не того человека себе в кумиры. Хотя бы потому, что у человека дьявольская душа и частица чёрной крови в венах.              Охотник снова целует, отрываясь от изящной, даже зароговевшей, руки. У пацана едва различимый в скудном освещении румянец на щеках и лихорадочный блеск в глазах. Белые ресницы красиво подсвечены. Данте нравится этот сюрреализм: у Неро вместо волос белые змеи. Они снова друг другу улыбаются.              — Сколько сегодня, дед?              — Дохрена, пацан. — Данте глухо смеётся, наваливаясь на мальчишку сверху. Неро чувствует, как вибрирует его горло при смехе, и неволей обхватывает за широкие плечи, обнимает, целует. Даже не выдыхает резче, когда охотник подхватывает его, совсем лёгкого и нескладного, на руки. Он успевает почувствовать обтянутым тонкой кожей бедром чужой возбуждённый член и тихо усмехнуться в поцелуй. Наверняка Данте тяжело, больно и ненасытно. Почему, конечно, Неро не знает и не понимает, а потому спихивает всё на обычную дурь.              Стол как всегда завален чем попало: бумагами, счетами; пару книг, поверх порнографические журналы, какие-то запчасти от дробовика и револьвера. Всё благополучно летит на пол широким движением руки — Данте не церемонится, освобождая место для гораздо более ценного и важного пацана. Он как уже собранное оружие: все шестерёнки смазаны, патроны в комплекте, пополнит огромный арсенал Данте. Помощнее ящика Пандоры будет. Шансы попасть на доску почёта оружия Данте у мальчишки гораздо выше.              Неро готов всегда. Охотник улыбается, глядя на распятого на собственном столе бывшего послушника религиозной секты. Красивый, очень лаконичный, вот только, Неро, что с твоим лицом? Почему у тебя такой оскал? Почему клыки дырявят белую кожу? Не важно. Данте устраивает руки на крепких молодых бёдрах, наблюдает, как парень вытаскивает из рукавов плаща руки, стаскивает через голову безрукавку с капюшоном и забрасывает куда подальше. Охотник целует снова, но быстро и смазано, сразу сползает к линии нижней челюсти, к шее, яремной ямке, кусает и втягивает в рот кожу. Неро тихо стонет под напором, от едва ощутимой, приятной, приторной боли. Данте умеет наносить увечья. Когда нужно — плохо, когда не нужно — вкусно. Все отметины заживут уже к завтрашнему дню, беспокоиться не к чему.              Но сейчас на белоснежном мраморе чёрные пятна выглядят хорошо: картинка смазывается в сплошные серые оттенки, только эти метки и въедаются в память. Неро совсем не страшно, а стоило бы, знай, что вместо него этой ночью видят утончённое чудовище.              Данте целует везде, до куда может дотянуться, кусает, прижимается губами к светлым ареолам сосков. Мальчишка глушит звонкий, ломкий смех, обнимая охотника за шею и голову. Это игра, игра, игра. Демон стаскивает с него штаны. Неро смотрит игриво, выдерживая тяжёлый, ясный взгляд. Каждое кольцо на каждом его пальце и в ухе — акс-провокация. Неро абсолютно голый, только цепочка поблёскивает на молодой, ещё по-мальчишески узкой груди. Хищник облизывается, обнажая ряды острых клыков. Глаза его вспыхивают красным, добавляя в помещение ещё самую малость освещения. Голубое наслаивается на алое, и на мраморе цветут сиреневые розы.              Неро не просит уровнять условия, ему и так потрясающе: горячие ладони ласкают тело, едва тёплое дыхание лоскочет живот и грудь.              — Хватит медлить, — он вздёргивает подбородок, щурит глаза насмешливо, становясь чем-то нереальным, давно сгинувшим. Мертвенно-бледным. Данте хрипло смеётся. Снова. У мальчишки снова скручивается что-то в солнечном сплетении. — Я уж начинаю подозревать, что у тебя не стоит.              Ягнёнок подтягивает к себе колено и медленно надавливает пальцами ноги волку на ширинку, с нажимом ведёт сверху вниз. Данте подаётся вперёд, закидывает стройные ноги себе на плечи и рывком заставляет мальчишку нормально разлечься на столе, жалобно схватиться за края. Картинка снова плывёт, а затем глаза режет фокус. Охотник нависает, напоследок оглаживая бока и выпирающие рёбра, натянутые мышцы, и отстраняется.              Смазка без запаха. Наверняка, и без вкуса. Как и сам Данте, — отрешённо думает Неро, наблюдая за старшим между раздвинутых ног и слегка приподнявшись на локтях. Пресная, но приятная по тактильным ощущениям.              — Давай, скажи что-нибудь горячее, пока лью холодную смазку, — обнажает во тьме зубы Данте, откручивая крышку.              — В следующий раз я приду с мечом, револьвером и при всём параде, — ухмыляется и склоняет голову набок Неро. Пятки совсем чуть-чуть лижет сквозняк, но в целом тепло. Расстеленный плащ вполне компенсирует мягкость простыней. Предвкушение заставляет кусать губы. Щёки горячие, наверняка красные. Охотнику это нравится.              — Ты что ж творишь такое, тут же сейчас всё вспыхнет, — Данте крепко сжимает бледное бедро и проталкивает влажный палец в тесное тело. Неро тихо стонет, притягивая Данте к себе для поцелуя. Тот не против, отвечает, двигает языком и пальцами, и это приятно с обеих сторон. Профессионал не только в охоте, но и готовке ягнёнка. Прожарка медиум.              Его руки везде, губы — в районе груди и шеи. Зубы на ключицах. Глаза смотрят в душу: горящие, жадные, голодные. Алые зрачки. Бордовые сосуды. Клыки. Белые, спутанные пряди на лбу. Сильно отросшая щетина. Неро теряется во всем этом. Данте уже потерян и действует на ощупь, по памяти, по тусклому свечению длани, по светлому пятну извивающегося клубка змей у мальчишки на голове. Интуитивно, механически, как и много раз до этого.              Неро стонет, сильнее вцепляется в дерево, на тыльной стороне левой ладони вздуваются синие вены. На правой — переливается голубым энергия. Волк делает рывок, вгрызается зубами в шею жертве. Неро совсем мальчишка, сколько можно это повторять, это помнить, осознавать, этим пренебрегать и пользоваться. Это ведь, в конце концов, сын кое-кого позабытого. Выцветшее лицо на древней фотографии.              Волчья нора, самая настоящая. Вырытая собственноручно погребная яма, кое-как обжитая и иллюзорно-уютная. Высокий потолок, много места, и тьма гнездится по углам, возле диванов, прямо под огромными грязными окнами — свет не проникает. Мальчишка любит этот контраст между Данте и всеми остальными людьми в его жизни. Нравится чувствовать себя взрослым и делать взрослые вещи с самым ужасным, несомненно, полудемоном на свете.              Данте сгибает пальцы внутри, знает, насколько глубоко нужно проникнуть, где нажать. Пацан всхлипывает, поджимает пальцы на ногах, а у охотника в голове звук чудовищно преображается, обрастает шипением. Предупреждающим. Он привык к такому. Двигает рукой снова, и оставляет на полминуты мальчишку в покое — тянется к ширинке. Конечно, у него стоит. Это даже почти больно, но маленького помощника нужно обязательно подготовить, настроить. Зрительно насладиться побрякушками на теле. Потом можно и о себе позаботиться. У них много времени, очень много, ему даже немного жаль мальчика, но, с другой стороны, тот ведь сам из раза в раз приходит.              Данте направляет себя, входит аккуратно, мягко придерживая любовника (сильно сказано) за бёдра. Неро тяжело дышит, внимательно смотрит, почти коснувшись подбородком груди. Каждый раз смотрит. Это захватывающе; спирает дыхание. Каждый раз одинаково страшно от ощущений: видеть и одновременно чувствовать, как массивный, крепкий, горячий член проникает вовнутрь, ощущать растяжение мышц, давление, то, как он проталкивается всё глубже. Данте всегда сначала входил наполовину, а затем постепенно, фрикция за фрикцией, дожимал до конца.              Бывший послушник падает на спину после первого же толчка. Ему нравится та сильная аура, которую источает волк. Та физическая сила, с которой он его берёт. А Неро ведь вон, сколько старших братьев одолел тогда, в Фортуне.              Неро никогда не звал Данте папочкой или ещё каким дурным прозвищем. Потому что охотник внешне выглядит молодо и крепко, у мальчишки пересыхает горло при одном только взгляде на литые мышцы, перекатывающиеся под тонкой, такой же светлой, как у него самого, кожей. Его возбуждает всё, начиная от чёртового члена в заднице до огромного охотничьего меча с устрашающим большим черепом. Улыбки, ухмылки, оскалы, ужимки. Широкая грудная клетка. Чёртовы ремни-ремешки на теле.              Мальчишка издаёт красивые звуки. Данте толкается широко, с размахом, надёжно фиксируя оппонента на одном месте. Первый заход всегда такой: жадный, несмотря на обязательную прелюдию, быстрый, охотник совсем скоро дойдёт до разрядки, а вот потом будет сложнее. Гораздо. И чем ближе к утру, тем хуже.              Данте сменяет темп на гораздо более быстрый, пытаясь унять животное желание. Неро это понимает и не протестует, ободранные локти и спина заживут через несколько часов, совсем не страшно. Узкие, дикие зрачки смотрят в душу. У отношений с демонами есть свои минусы, но плюсов, несомненно, больше.              Перед глазами блюр, только тонкая полоска дрожащих губ чёткая. В голове гул. Только тихие стоны разрывают белый шум, взрезают словно скальпелем. Не дают окончательно сойти с ума. Сегодня было больше. Гораздо. Кровь вымоет из организма ещё очень нескоро всю ту дрянь, что удалось в себя запихнуть. По углам бутылок стало больше.              В комнате слышен звон ритмичных шлепков, сбитое к чёрту дыхание обоих. Хриплое и быстрое. Хочется поскорее расслабится, первая разрядка — не более, чем облегчение, снятие напряжения. А потом уже можно и насладиться в полной мере и юношеским телом, и красивым голосом, и кучей серебряных колечек.              Неро шипит его имя, жмурясь, напрягая ноги, скрещивая их неволей на чужой крепкой шее. Данте ничего не будет. Мальчишка выгибается в пояснице, на животе мышцы красиво натягиваются. Охотник ухмыляется, облизываясь, и спустя пару минут покидает тесное нутро под разочарованный вздох снизу, наспех доводит себя до оргазма рукой и с облегчением кончает пацану на рельефный пресс. Тяжело дышит, бегая расфокусированным взглядом по стенам конторы, опирается руками по сторонам от всё ещё призывно разведённых ног.              — Ой, прости, пацан. Ты как? Продолжим? Или сначала справишь нужду? — Данте кивает на возбуждённый член Неро. Мальчишка с ворохом змей вместо волос недовольно подтягивает его к себе ногой, требуя продолжения.