Летопись о Фаусте Арме

      Через маленькую щель Фауст с восторгом наблюдал за огромными кораблями, медленно плывущими в сторону порта Владемара. Из-за своих размеров и неповоротливости они не могли самостоятельно пришвартоваться, поэтому им нужна была помощь гребных шлюпок.       Десятки лодок тащили этих левиафанов аккуратно и не спеша, усталость была видна в движениях гребцов, но в конце концов они входили в гавань и корабль мог причалить. После чего команда на шлюпках менялась, свежие и полные сил мужики брались за вёсла и плыли к другому, ожидающему только их, гиганту морской мысли.       Пусть сейчас Фауст мог видеть лишь частичку прекрасного Владемара, но даже она произвела на него огромное впечатление. Это главный город Княжеского моря, святое место, в которое приплывают паломники со всего света. Практически вторая столица Вальдии, что по красоте ничем не уступает Рассветному городу.       Благая весть стояла на якорной стоянке на некотором отдалении от гавани города, рядом с изгибом береговой линии. Благодаря этому вид открывался одновременно и на часть самого города, и на окружающие его экзотические леса. Фауст хотел как можно скорее прикоснуться к этим странным деревьям и попробовать их плоды, посмотреть на знаменитые театральные представления и многое-многое другое. В кои-то веки буйное воображение представляло не тюрьмы, эшафоты или злых городничих, а нечто приятное.       Сладкий вкус абрикосов и апельсинов, о которых Фауст только слышал, пение редких птиц, виды величественных храмов, запах моря напополам с вездесущими благовониями, всё это настолько захватило Арма, что он с концами ушёл в свои фантазии. С мечтательным взглядом он прислонился к маленькой щёлке в борту корабля, любуясь высокими шпилями, верхушки которых блестели полированным золотом. Разглядеть развевающиеся флаги на них было невозможно, но Фауст знал что на них изображено - солнце, полная луна и море - герб этих мест.       С одной стороны посещение прекрасного Владемара это пустая трата и так кончающегося времени, но просто проплыть мимо княжеского рифа в пору Парада колоколов? Это безумие. Таким же образом думал и Сефрат, у которого не было никаких дел в городе, но который тоже хотел посмотреть на великий праздник.       К тому же, Фаусту было о чём поговорить с Пресветлым. В последнее время он часто молился, причём соблюдая абсолютно все правила, чего обычно алфийцы не делают. Каждый вечер, когда исчезал последний луч солнца, он состригал прядь волос и молился, пока она горела. Вдыхая запах палёных волос, он ложился спать, но Маккавити так и не пришёл к нему во снах. Арм справедливо считал, что уж в пору Парада колоколов, да ещё и в храме святого города, бог обязан ответить.       Фаусту в спину упёрся локоть Вестины, а до его ушей донеслась матерная брать Матца, в которой тот проклинал весь свет и находящегося рядом рубийца. Последнего начало мутить, и от него отодвинулись остальные зайцы, словно пытаясь выдавить Фауста через брешь в борту Благой Вести.       Места в тайнике Сефрата оказалось совсем мало.       Все задержали дыхание, когда размеренный топот ног начал приближаться. Половицы скрипнули, прямо над ними прошли члены портовой комиссии, ведомые Сефратом. Торговец перед чем-то оправдывался:       - ...мои матросы очень любят поесть, что тут такого? – Фауст не мог видеть капитана Благой вести, но ясно представлял, как тот важно воздевает палец к небу. Он всегда так делает, когда излагает свою мудрость. – Сытый моряк лучше работает.       - Осмелюсь напомнить - самочинная переправка пассажиров и животных карается штрафом или отъёмом купеческого ярлыка в особо строгих случаях.       - Я помню закон...       Когда голоса стихли, все облегчённо выдохнули. Арм попытался принять более удобную позу, но лишь отдавил ногу ойкнувшей Вестине, которая в свою очередь ударила по животу Зубейра. Щёки пустынника опасно надулись, а лицо побледнело, но он сдержался. Каморка, в которой они прятались, не была предназначена для четырёх людей - сесть здесь было невозможно, как и стоять в полный рост.       - Очарован городом? – Вестина, вероятно, решила не придавать значения окружающим её мукам, и начала непринуждённую беседу. Делала она это не в первый раз, но ни одна попытка разговора не увенчалась успехом. – Я много раз была во Владемаре и каждый раз заново понимаю, почему его зовут прекрасным.       - Да, очарован. – Кое как прохрипел Фауст. К сожалению, пришлось оторваться от щели. – Бабушка рассказывала мне про красоту княжеского рифа, но увидеть нечто подобное своими глазами... невероятно.       - Меня сейчас... вырвет. – Пробулькал бледный Зубейр, прерывисто дыша. Теснота, духота, качка и темнота сводили пустынника с ума, как в прочем и остальных. По словам Вестины, здесь она обычно прячется, когда Весточку обыскивают. Если согнуть ноги, опять же по её словам, то тут можно даже лечь.       - Потерпи ещё немного. – Путешественница на всякий случай прижалась к Фаусту, подальше от рубийца. Матц последовал её примеру, ещё сильнее вдавив парня в борт корабля. – Они тут уже час, скоро должны уйти.       - Воздух... – Пробормотал Зубейр, дрожащей рукой слегка подняв укрывающую их доску и прильнув носом к просвету. Вряд-ли глазастые чиновники из комиссии пропустят такую подозрительную щель, но они не станут проходить по этому коридору ещё раз. Может быть.       Было странно видеть пустынника таким слабым и уязвимым. Казалось, если потянуть его за гребни или ногти, то те легко покинут тело. Он будто вот-вот развалится, смотреть на это без жалости было невозможно.       - А нас точно здесь не найдут? – Фауст переживал больше всех, и только лишь небольшая щель в борту Благой вести позволяла перестать думать о плохом и сосредоточиться на чём-то хорошем.       - Весточку сплавили до того, как млваты начали строить корабли по шаблонам. У этих, – она мотнула головой в сторону удалившихся шагов, – просто нет схемы, чтоб тыкнуть в неё пальцем и сказать: вот здесь отличное место для тайника, пойдём проверим!       - А тайника побольше... у вас нет? – Пробрюзжал Матц, сохранявший до этого молчание.       - Занят он.       - У вас что, есть ещё зайцы?       - Тц, я и мой длинный язык. – Проворчала Вестина. – Там не люди, а товар. Сама не знаю, что именно, Сеф даже мне ничего не говорит о своей контрабанде.       - Ого, – удивился Фауст, – я бы не догадался, что он контрабандист. Слишком безобидно выглядит.       - Работа купца, помимо прочего, вести себя мило, чинно и располагающе. – Вестина хихикнула. Не прячься они, то точно бы заливисто рассмеялась. – Ох, если бы он торговал так же успешно, как дурит людям головы... Стал бы богатейшим человеком в истории.       Зубейр вдруг громко застонал и схватился за голову. Зайцы испугались, что того сейчас вырвет, и прижались к противоположной стенке ещё сильнее. Но дело было не в этом.       - Я не понимаю. Человеческие законы абсурдны. Все люди их нарушают, зачем вы вообще делаете вид что им следуете? – Зубейр схватился за центральный гребень на голове и словно хотел вдавить его в череп, продолжая стонать. Видимо, этот вопрос давно тревожил его разум.       - Будь моя воля, я бы все законы к Гоху отменила. Честные люди и без них будут жить не убивая и не воруя.       - Тогда нечестные разойдутся. – Заметил Фауст, на что Вестина усмехнулась.       - Поверь старой путешественнице, хороших людей намного больше. – Арм пожал плечами, чего в темноте видно не было, но в тесноте было легко почувствовать. Он не имел никакого желания спорить, в целом даже соглашаясь с мыслями Вестины.       - Ха! Без ежёвой хватки сразу начнётся разброд и шатания! – воскликнул Матц, не заботясь о скрытности. Стоило зайти разговору о политике и законе, как ликиец словно очнулся. – Может хороших и больше, но плохие громче, сильнее, и не станут церемониться. И через пару лет оба! Тирания, взятничество и кумовство. Вспомнить хотя бы что сотворили с Вальдией цеппелинцы! Весь запад до сих пор оправиться не может.       Вестина понимала, к чему всё идёт и совсем не желала пререкаться с человеком, которого невозможно переубедить. Она вообще не любила споры, тем более с баранами, к которым она со спокойной совестью причисляла Матца. Порой Арм забывал, что она сама ликийка, её дух, по его мнению, принадлежал алфийскому племени. Так же она была по-алфийски хитра, поэтому перевела внимание Матца на Зубейра.       - Рубиец, а у вас в пустыне есть законы?       - Нашла кого спросить. Какие у них там законы?!       - Есть, но мы их не нарушаем. – На свою голову Зубейр ответил. – Любой кто на это пойдёт - умрёт.       - Жестоко. – Заметил Фауст, решив помочь Вестине. Уж лучше пускай Матц брюзжит на непробиваемого Зубейра, чем на них. – И что у вас ни штрафов нет, ни каторги? Сразу казнь?       - У нас нет казней. Нарушивший Кодекс умрёт следующим же утром. Сам. – Фауст задумался "а как же тогда кушиты?" но вспомнил, что те Кодекс обхитрили, а не нарушили.       - Кто сильней тот и прав - таков закон у этих дикарей.       - Мы подчиняемся мудрейшим, а не сильнейшим. Великие провидцы ведут мой народ, их цель - единство. А какие цели преследуют твои владыки, человек?       "Два сапога пара" подумал Фауст. Один презирает рубийцев и считает их дикарями, другой презирает и считает дикарями людей. Их спор даже было бы интересно слушать, если бы они имели хоть какое-то уважение друг к другу и не переходили на оскорбления. В конце концов Фауст вновь начал смотреть сквозь щель на прекрасный Владемар.       К счастью, вскоре пришёл Сефрат. Он подцепил доску и тут же от них отпрянул.       - Ну и духота тут у вас. – Волна жаркого влажного воздуха ударила ему в лицо и купец обмахнулся рукой. – Давайте на свежий воздух, а то спечётесь ведь.       - Ну и как? Проехался им по ушам? – спросила Вестина, хватаясь за руку своего старого друга. Он по очереди вытащил всех, хотя Зубейра пришлось брать вдвоём, сам он едва двигал ногами.       - Если бы! Они точно поняли, что тут кто-то лишний, но, хвала Пресветлому, ничего не нашли. – Сефрат поправил воротник, кожа на его шее была красна и покрыта потом, так сильно он распереживался. – К сожалению, места в гавани нет, придётся и дальше стоять в море. Если кому надо в город, то пойдём со мной, доплывём на шлюпке.       - Было бы неплохо косточки размять. – Вестина потянулась и что-то в её спине громко щёлкнуло, но она не обратила на это должного внимания.       Матц просто кивнул, он собирался пойти своей дорогой и уже собрал немногочисленные пожитки. Зубейр же больше всех их вместе взятых желал оказаться на суше, хотя никто кроме Фауста не понимал насколько сильно. По его непроницаемому лицу было не ясно, готовится он к битве, сдерживает тошноту или размышляет о величии своего народа, но парень уже выучил особые приметы рубийца.       - Если они увидят как мы выходим с корабля, это тебя не выдаст? – спросил Фауст.       - Нет, пускай попробуют доказать, что я вас сюда привёз. – Сефрат изобразил пальцем будто тыкнул в бумагу. – Раз комиссия вас не нашла, значит вас нет.       На палубе их уже ждала вся команда Благой Вести. Они жались к борту и глядели на Владемар, но стоило им заслышать Сефрата (не услышать его всегда было очень трудно) как один из них вышел вперёд. Фауст узнал в нём боцмана, с которым виделся постоянно, хотя ни разу не говорил. Пока парень бесцельно слонялся по судну этот человек постоянно был чем-то занят, и, встречаясь с ним в десятый раз на дню, Фауст просто хотел уже где-нибудь спрятаться. Когда этот трудолюбивый человек смотрел на него, тунеядца, то неодобрительно причмокивал. Этот звук заставлял стыдиться себя и своей неспособности к труду, ведь Хопс запретил ему напрягаться.       - Капитан, – кивнул он уважительно, – парни хотят получить своё жалование пораньше и навестить город.       - Моё добро у вас есть, только пусть на Весточке хоть кто-то останется. Мы тут будем стоять пять дней, так что все успеют отдохнуть. – Под одобрительный свист команды Сефрат бросил свой кошель боцману, проявив невиданный доселе акт доверия. Тот разделил моряков на несколько смен и каждому выдал шестнадцать млватских кругляшей.       Первые двое счастливчиков ринулись спускать шлюпку для капитана и сами сели на вёсла. Они гребли настолько шустро, будто вода для них была пухом, но не они одни торопились в прекрасный Владемар. Трём десяткам кораблям не нашлось места у причала, большим и малым, высоким и плоским, и из каждого шла вереница лодок, плывущих в город или уже возвращающихся оттуда.       Через десять минут Фауст встал на землю, вытащив за собой Зубейра. Ступив на твёрдую и не шатающуюся поверхность, рубиец тут же стал возвращать свой угольно-черный оттенок кожи. Постепенно в его глазах стала появляться ясность и разум.       - Тебе не жарко? – Арм кивнул на его меховую шубу с которой тот не расставался с самого Вяленя. На берегу ощутимо пекло, а духота не давала дышать полной грудью, будто бы он опустил голову в тазик с горячей водой.       - Чужое солнце меня не греет.       Долго им так стоять не дали, вежливый городничий потребовал уйти с пристани и не создавать толкучки. Свободного места вокруг было мало, и всех бездельников выгоняли, пока портовые работяги таскали грузы и обслуживали корабли. Было много гостей, спешивших на Парад колоколов, их также вежливо просили поскорее уйти.       Парень втянул носом воздух, горячий как полуденное солнце, пробирающий своим особым ароматом благовоний и знаменитых кисло-сладких фруктов. Весь город пропах лимонами и апельсинами, а из каждого окна каждого дома шёл тонкий дымок благовоний. Город святых и святынь встречал их, расправив гербы и обдав хоровым пением проходящих мимо монахинь.       Люди протягивали над улицами золотые и голубые ленты, олицетворяющие Пресветлого Маккавити и Бесконечный Океан, которых благодарят в этот день за все их дары. Улицы тщательно чистили и ровняли, чтобы предстоящий парад прошёл спокойно и без проблем, весь город был в движении.       Но самое главное это подарки. Жители Владемара прямо на улице подходили к незнакомцам и дарили им самодельные амулеты, венки, или домашнюю пищу, звали в гости целыми семьями, где люди знакомились ближе.       Сакральность этого дня в благих делах, Маккавити не не нужны простые слова или жертвоприношения, он не нуждается ни в чём, кроме своих детей. И лучшей благодарностью Пресветлому будет забота друг о друге.       - Тут мы попрощаемся. – Сказал Матц на перекрёстке. Он пыхнул сигарой и собрался уйти, но Фауст его остановил.       - И куда вы отправитесь?       - Домой. Заработаю тут немного денег, и поплыву в Гарпач. – Ликиец перекинул походный мешок на левое плечо и неожиданно ударил Фауста в бок. Не сильно, но довольно больно.       - Эй! За что?       - Ненавижу алфийцев. Но с вами весело. Удачи.       - У вас очень плохи манеры! – крикнул парень в след. Матц поднял руку к небу и какое-то время его было видно среди толпы.       - Он ненавидит тебя, но пожелал удачи? – спросил Зубейр, поглаживая гребни на голове. – Я правильно его понял?       - Не знаю, я сам его не понимаю.       - Не забывай, ты мне должен! – вдруг спохватился Сефрат. – Надеюсь он меня услышал и вдвойне надеюсь, что он меня не забудет.       - Ликийцы не всегда держат слово, – сказала Вестина, с улыбкой смотря Матцу в след. Она явно вспомнила что-то такое, что не рассказывают даже друзьям за кружкой пива, – но этот точно сдержит, только скажи.       - Знаете, я, наверное, тоже пойду. Мне надо сходить в храм.       - А как же кабак? Как же добрая алфийская традиция? – пусть тон Вестины и был осуждающим, но вот лицо её улыбалось.       - Я присоединюсь к вам вечером.       - Будем ждать тебя в Крутом Яре, тут на конце улицы, – на том они и попрощались.       Фауст был впервые в прекрасном Владемаре, но точно знал куда надо идти - наверх. Чем ближе к солнцу, тем лучше. Храм это святое место, одновременно восхваляющее солнце с океаном, и порой трудно определиться где его лучше построить. Но так как в Вальдии Церковь Маккавити и её полуофициальные учения Покаятелей и Царебожников намного превосходит культ Бескрайнего Океана, то и строят храмы на возвышенностях.       Минуя оживлённые улицы при гавани, Фауст вышел к лестнице с высокими, по середину щиколотки, ступеньками. Памятуя о наказе Хопса, он не напрягался и часто делал перерывы. Один раз сильно закашлялся.       Город стоял на хребте огромного кратера, половина которого уходила под море. Именно в это место когда-то давно упали звёзды, перекроив весь архипелаг и затопив побережья материка. Серповидное побережье представляло из себя огромный порт, чуть выше находились представительства торговых домов и административные здания, ещё выше стояли дома местных жителей. С высоты эта часть города напоминала прядь спутавшихся ниток, сотни улочек беспорядочно переплетались, по ним непрерывно шли люди.       С другой стороны хребта стояли усадьбы князя и знатных семей архипелага, а так же плантации. Даже отсюда, с самых высоких пиков, были видны грозди жёлтых, красных и оранжевых плодов, что росли там.       Между этими двумя мирами, громким и вечно движущимся портом и тихими садами, пролегала тонкая нить из храмов. А на самом высоком пике, с которого был виден весь остров, стоял храм столь высокий, что даже дышать было трудно. Собор святого Адеила.       Перед Сошествием звёзд тогда ещё простому богослову Маккавити послал видение будущей беды. Однако к его пророчествам мало кто прислушался, ведь как Пресветлый мог прийти к мужчине с такими тревожными видениями? Тогда Адеил выколол себе глаза и не утратил способности видеть, но даже так мало кто признавал, что он несёт волю Маккавити.       Владемар всегда был богатым городом, здешние люди слишком сильно цеплялись за вещественные богатства и не желали их покидать. Только когда ночное небо перечеркнули десятки разноцветных комет князь и аббатисы очнулись. Из-за их неверия у них оставалось всего три дня и две ночи. Лишь благодаря помощи Океана самые расторопные сумели спастись.       Когда звёзды обрушились на землю, в городе была ещё тысяча человек, которые тщетно пытались увезти все свои богатства. С ними остался и Адеил, он всеми силами уговаривал их бросить своё золото, и наотрез отказывался сбегать, пока во Владемаре оставался хоть кто-то. По вине их жадности умер величайший святой эпохи, и с тех пор ростовщичество стремились запретить, а аскетизм даже среди самых высокопоставленных монахинь стал нерушимым обетом.       Именно в этом месте, где сейчас стоит Фауст, настоящий святой когда-то спас целый архипелаг от гибели. Не успели спастись лишь он сам и кучка жадных гедонистов. С витражных окон вознёсшийся к солнцу Адеил с сожалением смотрел вниз, к нему тянулись две тысячи опалённых рук. Игра света создавала ощущение, словно пустые глазницы пророка источали тёплое жёлтое сияние.       Адеил был великим праведником, и ещё до своего рокового пророчества обладал великой благочестивостью. Но в те времена лишь женщины могли занимать хоть сколько-нибудь высокие посты в церкви, и пророк оставался в тени.       Он стал одним из четырёх святых, что вознеслись в Чертоги Маккавити. Первым стала Правда, её имя давно забылось, как и почти все посвящённые ей ритуалы, но именно она первая увидела сияние Пресветлого. Вторым стал Дозорный, клинок и страж своего бога, отдавший всё, ради высших сил, но удостоившийся лишь места у ворот. Третьим вознёсся Адеил, образец для подражания, даже Правда не была настолько же чиста как он. Четвёртый прорубил себе дорогу сквозь орды Дрихим и их человеческих поклонников, став защитником людей как Дозорный стал защитником Чертогов. Однако Жану Деръеру храм посвящён в Рассветном Городе.       От чувства причастности к чему-то огромному, великому и невероятно важному, голова Фауста кружилась. Это определённо святое место, но для потомка Вульфрика оно свято вдвойне, ведь именно после Сошествия звёзд зародился орден жандъеров.       Фауст мялся у входа ещё некоторое время, разглядывая витражные окна, повествующие о последнем дне Адеила. У него не укладывалось в голове, что он может свободно войти в столь благословенное место, он чувствовал себя недостойным за все грехи, что совершил. Но собрав волю в кулак, Фауст зашёл внутрь. В конце концов, он пришёл сюда, чтобы просить прощение у Пресветлого Маккавити, а не из праздного любопытства.       В храме было тихо, как бывает тихо ранним утром. Сейчас монахини помогают людям в украшательстве города или молятся в закрытых кельях, так что Фауст дошёл до главного молельного зала так никого и не встретив. В этом месте каждый может собраться с мыслями и, оглянувшись назад, понять, где он совершил ошибку. Это именно то, что нужно было Фаусту Арму.       Из узкого отверстия в потолке с невероятной яркостью светил один единственный луч света, направленный сюда сложной системой зеркал снаружи. Окон здесь не было, как и других источников света.       Фауст уселся на одну из разложенных вокруг подушек, но подальше от центра зала, стесняясь внимания Маккавити. Он смотрел вниз, на скрещенные ноги, не смея поднять взгляда. Арм часто посещал храмы, но только сейчас испытывал настолько страшный стыд. Слишком многими заповедями он пренебрёг и слишком много законов нарушил, чтобы спокойно вытерпеть взор своего бога.       Но чем дольше он вдыхал запах благовоний, который должно быть остался здесь ещё с утренней службы, тем легче ему становилось на душе.       Фауст надеялся найти ответ на набивший оскомину простой вопрос: козни или испытания? Уж здесь-то Маккавити должен ответить.       - Я всегда старался жить по правилам, – шёпотом начал исповедь Фауст, – ну, по тем, которые не вредят людям. Я ничего не крал, никого не убивал, а карты... так они же сами делали такие безумные ставки. Их никто принуждал, они были вольны остановиться в любой миг. Я ведь не плохой человек?       Он запнулся, невольно перейдя на оправдания. Фауст настолько сильно боялся поднимать эту тему, что даже сейчас старался её избегать. Лишь с третьей попытки он сумел открыть рот и выдавить из себя что-то похожее на речь.       - Я не достоин ордена жандъеров? Если я слаб, то стану сильнее. Если глуп, то тоже что-нибудь придумаю. Просто скажи, что мне нужно сделать. – Фауст осторожно приподнял голову, чтобы видеть столб света краем глаза. – Мне... мне жаль, что пришлось обмануть Псаля и довести его до полоумия. Он уж точно не заслужил такого. Если бы я не испугался тогда, то мог бы провернуть всё получше.       Фауст укусил себя за язык. Он должен каяться, а не думать об одурачивании доверчивых мавританцев! И уж тем более не говорить об этом Пресветлому!       - Если бы я мог поступить иначе, я бы так и сделал, но ты ведь меня проверял, так? Хотел посмотреть, на что я гожусь. Я же справился? – Больше всего на свете Фауст сейчас надеялся на то, что всё закончилось в Брестье. Ведь если испытания будут продолжаться вплоть до Рассветного города, то он точно рехнётся. – Я ведь справился, да?       Даже если смотреть на всё произошедшее как на некую проверку, то результаты неутешительны. Псаль сошёл с ума, Квисли был побит, а всё его дело уничтожено, тот бумагомаратель чуть не умер в пожаре, который так же устроил Фауст. Это полный провал, никакого снисхождения не хватит, чтобы после такого признать за ним право вступить в орден жандъеров.       - Если бы я мог сделать всё по-другому... Но я ведь не мог, у меня не было выбора, я хочу стать жандъером, хочу помогать людям. – Отчаянно зашептал Фаус . Но что-то в этих словах было ложью, он вдруг почувствовал это всем нутром.       Лучше всего на свете Фауст умел лгать, а ненавидел больше всего собственную ложь. Человек, выросший в обществе, которое презирает обман, где поклоняются самой Правде, не мог бы не ненавидеть себя за это.       Его мать всегда говорила, чтобы он никогда не обманывал себя. Она опытная артистка, и всегда должна помнить, что вокруг спектакль, а она лишь играет роль. Как раз из-за этого правила она не станет по-настоящему знаменитой на этом поприще. Великими актёрами становятся люди, которые могут притворяться настолько умело, что верят сами себе. Фауст так не умел, но он хотел быть обманутым.       Хочет ли он быть настоящем рыцарем-неофитом, а после стать настоящим жандъером? Страстно желает. И потому он с улыбкой на лице попадётся в собственные сети и станет считать себя тем, кем никогда не являлся. Жандъер, несомненно, благородный образ и хотеть уподобиться такому тоже благородно. Но есть разница между тем, чтобы притворяться и тем, чтобы быть.       Это опасно, ведь если Фауст станет марионеткой в руках сценариста, если отдаст себя во владение роли, то потеряет контроль. Он будет поступать так, как поступил бы его образ, а не он.       Невольно Арм нарушил запрет матери, в его жизни появилось столько лжи, что она смешалась с правдой, и уже невозможно отделить одно от другого. Даже просто смотря в прошлое, трудно сказать каким был тот Фауст. Шарлатаном? Скорее всего. Честным малым? Точно нет. Добряком? Наверное. Негодяем? Скорее нет, чем да.       А каков сегодняшний Фауст? Ему было страшно признаться, но ответа на этот вопрос он вообще не знал.       - Я очень сожалею, но я искуплю вину, когда стану жандъером! Мне просто нужно знать, что ты меня примешь. – Фауст поднял голову и с надеждой посмотрел на луч света. Он оставался неизменным - ярким, что болели глаза, мощным, что невозможно было смотреть сквозь него.              Если Зубейр прав, то это испытание веры, и тогда Маккавити не станет отвечать на эту молитву, иначе теряется весь смысл. Тогда бессмысленны и мольбы, Фаусту нужно просто встать и доказать делом, что он достоин, пройти всё, что ему уготовано. Но оставалась крохотная надежда, что Пресветлый решит ответить. Фауст хотел в это верить, потому он сидел на мягкой подушке, прислонившись к стене, и ждал.       Терпкий запах благовоний, казалось, распутывал этот тугой клубок сомнений, с каждым новым вдохом становилось чуть легче жить. Погрузившись в свои мысли, Фауст раздумывал о том, как он должен был поступить. Думал о том, что было бы правильней.       Тишина, удобная подушка, чувство спокойствия и тепла склонили Фауста в сон. Он не сопротивлялся, не имел той силы, чтобы противится воле Маккавити, который хочет ему о чём-то поведать. Сон - единственное место, где человек может узреть Его.       Люди стараются жить по истинам, которые Маккавити сказал Правде, но не понимают, почему им нужно это делать. Лишь просвещённые, те, кто понял смысл этих правил, осознал их необходимость в полной мере, могут общаться с Пресветлым наиболее ясным способом - разговором. Остальные же могут рассчитывать только на мутные видения, наитие и картины, что рисует преломлённый свет.       Люди вроде Фауста не в силах понять мудрости своего бога, потому слова его размываются и превращаются в неразборчивый шёпот, а насылаемые им картины будущего или настоящего в равной степени могут показаться кошмаром или горячечным бредом.       - Я не богохульник! – услышал Фауст то ли собственные мысли, то ли чей-то крик из глубин собора.       Что покажет ему сон? Какой ответ он даст? Фауст боялся открыть глаза и смыть с себя едва цепляющуюся усталость, ведь всё ещё не понимал, уснул он или нет. Он бы просидел так вечность, если бы в какой-то миг просто не осознал, что глаза уже открыты.       Вокруг стоял лес. Тот лес, который он видит почти каждую ночь, но каждый раз о нём забывает. Вокруг высились бесцветные столбы деревьев, до смешного огромные, что из каждого можно состругать целый город и ещё хватит дров на десять зим. Солнечный свет не попадал сюда, листва была такой густой, что лишь редкие лучики достигали земли, но даже они вскоре исчезали. Фауст вспомнил, как бродил по этому лесу, продирался сквозь заросли, вяз в корнях столь многочисленных, что заменили собой землю, и искал, искал искал...       Но сейчас всё было иначе. Потомок Вульфрика знал, где можно найти то, что ему нужно. Повинуясь внутреннему зову, он побежал глубже в лес. Деревья расползались перед ним, кусты серых лезвиеподобных цветов увядали на его пути, с каждым шагом он приближался к тому, что искал многие годы.       Фауст бежал так долго, что должен был свалится без сил прямо на стремящиеся обвить его корни, зайтись страшным кашлем или хотя бы устать.       Он выбежал к лучу света, вокруг которого бесцветный лес обретал краски, а из места, в которое он бил, рос цветок. Дымка вокруг волновалась, надвигалась на этот лучик и отходила, принимала необычайную твёрдость и густоту, а через мгновение становилась прозрачной и лёгкой, изменяясь от одного лишь взгляда.       Это место было похоже на то, где он "проснулся". Настолько похоже, что тут сидел другой Фауст Арм, в той же позе, в которой уснул настоящий.       "А настоящий я или он?" Странный вопрос, пронёсшийся в голове, был подхвачен густой листвой. Сидящий на подушке Фауст не ответил, в то время как стоящий рядом с сомнением стал себя ощупывать. Только сейчас он заметил, что носит латный доспех с шлемом на голове, в то время как тот Фауст одет в простую рубаху.       Потомок Вульфрика пожал плечами и побежал дальше, но деревья больше не расступались перед ним. Лес вновь стал тёмным и серым, густой туман принял облик волны и накрыл Фауста с головой. Запоздало тот решил вернуться к свету, но стоило ему на миг остановится, как корни обвили его и утащили глубоко под землю. Он пытался вырваться, но лишь запутался сильнее, с каждым движением корни сжимали его сильнее, заползая под трещащую броню и в рот.       Всё закончилось так же неожиданно, как и началось. Сердце стучало как бешеное, рубашка была мокра от пота, словно Фауст оббежал весь Владемар.       Это был сон? Видение? Ответ? Он пытался вспомнить детали, но образы покидали память как вода просачивается сквозь пальцы. Через секунду Фауст уже забыл, о чём так усердно думал. В душе осталось лишь едкое чувство, что он что-то потерял. Чувство, что секунду назад он обладал неким знанием, от которого остался лишь факт того, что им когда-то обладали.       - Ты можешь мне помочь? – Фауст обернулся на голос. Позади него стояла послушница в бело-золотой сутане, хлипкая и худая, а в её голосе чувствовалось отчаянье.       - Могу. – Он ещё не до конца проснулся, и ответил на вопрос только когда она присела на корточки напротив него.       "Это знак!" Воскликнул он в мыслях. "Маккавити послал её, чтобы дать мне ответ!"       - Славно. – Вряд-ли девушка была старше его, скорее даже младше на год-два, но усталости в её голосе было больше чем у иного старика. – Я сильно помешала?       - Нет, не очень, я пришёл сюда недавно и не успел как следует сосредоточиться.       - А вот врать не надо, я видела когда ты заходил в собор. – Фауст ни капли не покраснел от раскрытия его обмана, сказывались годы практики. Но даже так это было очень неловко, он соврал даже не осознавая этого, просто в силу привычки.       - Ну, я же чтобы вы не волновались. Вряд-ли это считается чем-то плохим.       - Истины боится лишь глупец, лгун и предатель. Душа же праведника открыта для самых страшных откровений. Так говорила Правда. – Назидательно ответила девушка, покрутив пальцем. Фауст едва не пал на колени из-за религиозного экстаза, его вера в то, что она посланница Пресветлого, возросла многократно.       "Спасибо, Пресветлый! Я не упущу свой шанс!"