Песнь степей

И вот выступило в поход войско под знаменами с золотым грифоном - знаком рода Драгомира. Кони топтали высокие травы, раскачивали высокие белые верхушки ковылей. Вся степь таяла в жарком знойном мареве. Белое, будто раскаленное солнце слепило глаза, палило, не зная устали. И что-то странное чудилось в тяжелом, неподвижном воздухе. Он казался плотней обычного, им трудно было дышать. Может, приближалась гроза? Каждый из воинов хоть иногда взглядывал на небо: не блеснет ли секира Перуна, разя затаившуюся нечисть? Но все было тихо, и единственным звуком в сонной от жары степи был топот их коней. Ни одного раската грома. Высокое синее небо неистово сверкало, и кругом - ни облачка. Третий день ехали вдоль наполовину пересохшей степной речки Милеи. Славгородские разведчики заверили, что здесь прошли последние команские загоны. Оно и понятно - в степи хоть дорог много, но жарким летом годятся лишь те, где есть вода. Сварожские воины и сами видели их следы: вытоптанную, не успевшую подняться траву, угли костровищ, брошенные ненужные ремни, конский навоз. Следы становились все свежее. Несмотря на тяжкую жару, все держались бодро, думая скоро настигнуть команов. Шли еще по славгородской земле, хотя враги уходили прочь, на свою сторону. Князь Радомир, как подобало предводителю похода, ехал на темно-рыжем коне в середине строя. Среди воинов передового полка высилась мощная фигура князя Турволода. Крыла войска вели молодые князья, племянники Радомира. Оглядевшись по сторонам, он залюбовался, как правильно движется строй, как быстро идет войско, хотя все в походном снаряжении терпят жару и жажду. Увидев ехавшего во главе любославльской рати Бронислава, князь улыбнулся с отцовской гордостью. Его первенец, почувствовав взгляд отца, обернулся и помахал рукой. Вспомнилось прощание с Сияной... Она с младшими детьми доехала с ними до Любославля и осталась ждать там. Будто наяву, Радомир заново пережил ее прощальные объятия и поцелуи. Она впервые отпустила на войну вместе с мужем и старшего сына. Мужественно, как подобает сварожской княгине, поцеловала Бронислава и пожелала ему ратного счастья. Потом уже, наедине с мужем, заплакала было, но тут же отерла слезы. - Поезжайте с легким сердцем, и пусть Боги помогут вам, - проговорила Сияна, уткнувшись в грудь мужу. - Но все-таки, позаботься о Брониславе. Пусть будет в бою рядом с тобой, - добавила она дрогнувшим голосом. - Обещаю тебе, лада моя, - глухо произнес Радомир. Сколько раз уезжал на войну, оставляя жену и детей, и никогда не было так тяжело, а теперь сердце ноет, будто растерзанное. Или это потому, что он отвечает теперь перед женой не только за себя, но и за сына?.. В полдень у речки Милеи сделали привал, пережидая самый зной. Набрали воды, выкупались по очереди, не теряя бдительности. К вечеру жара немного спала, но дышать все равно было трудно, словно что-то давило на грудь каждому. Когда собрались ехать дальше, конь князя Радомира вдруг оступился и пошел, припадая на левую переднюю ногу. Оказалось, у него слетела подкова. Князь позвал своего конюшего Невзора, и тот содрогнулся под его грозным взглядом. - Так-то ты надзираешь в походе за княжеским конем, Невзор? А ну как в бою расковался бы конь? Слышал песню о том, как город захватили враги, потому что в кузнице не нашлось гвоздя? Тот кузнец не твоим ли предком был, а? - Государь, клянусь головой: я сам проверял подковы, все держались крепко! - у несчастного конюшего подкашивались ноги. - Как хочешь, государь, а это не случайность. Боги посылают тебе знак! Бывшие рядом воины уже с интересом прислушивались, готовые в любом необычном происшествии видеть знак свыше. Радомир, заметив их, разозлился еще больше, но попытался рассеять шуткой недобрые слухи: - Я ведь не князь Станислав Мирославич, чтобы мне сами боги расковывали коней!.. А ты, Невзор, мне больше не конюший. Езжай простым воином. Вместо тебя в походе справится кто угодно, вот хотя бы он! - и князь указал рукой на Ждана из Веселого Дола. Тот сперва не поверил своим глазам, и, лишь когда его сосед Клен подтолкнул парня в бок, выехал вперед и с седла поклонился Радомиру. - Ты говорил, что можешь ухаживать за конями. Вот и поручаю тебе такую службу. Гляди, чтобы мой Месяц был всегда обихожен и готов к бою, - требовательно произнес князь. - Благодарю тебя, княже! Обещаю никогда тебя не подводить, - проговорил Ждан, соображая про себя, что новая служба, хоть и почетная, будет зело хлопотной. Теперь о себе забудь, за собственным конем не догляди, а княжеского скакуна изволь соблюсти целым и невредимым. Как-никак, князь прав: в сражении часто все зависит от коня. Таким образом Ждан попал в княжеские конюшие, что и определило его судьбу. Когда подковали княжеского коня, двинулись дальше в путь по степи, залитой ослепительно-сверкающим солнечным светом. К Радомиру тихо подъехал боярин Славята, проговорил так, чтобы слышно было лишь им двоим: - А если это в самом деле был знак, государь? Боги предупреждают тебя, чтобы не ходил в степь. Радомир нахмурился. Скажи ему кто такое, кроме бывшего наставника, не миновать бы ему резкой отповеди. Но со Славятой князь сдерживался. - Прекрати меня пугать! Я не старая баба, не поверну назад из-за дурацких примет. - А вспомни, какие знамения были при жертвоприношении перед походом! Сердце жертвенного коня было залито кровью, - напомнил старик. Но князь обернулся к нему с таким бешеным видом, что боярин чуть не отпрянул от него прочь. - Сердце? Сердце и у меня обливается кровью, когда я вижу, что подлые команы топчут славгородскую землю! - и, пришпорив своего рыжего белолобого Месяца, Радомир взлетел по склону отлогого холма, задержался там, оглядывая свое войско, движущееся по степи. На другом холме, немного поодаль, стояло команское изваяние богини степей в виде грубо вытесанной из камня плосколицей женщины с большой грудью и крутыми бедрами. "Каменную бабу" Радомир приказал тут же повалить, не желая, чтобы хоть что-то напоминало о владычестве команов над степью. Некоторые из его воинов все же опасались разозлить Богов, даже вражеских. Но, когда князь Турволод помог им и приналег могучим плечом, покачнув изваяние, они обрели уверенность, и вскоре повергли "каменную бабу" на землю. Однако ночь была для всех тяжелой. Дышать было все так же тяжело, даже возле реки все задыхались от зноя. Кругом ни ветерка. И ночью не сделалось прохладнее. Утомленные жарой люди не могли заснуть, ворочались всю ночь, ища хоть немного прохлады. Тех, кто все же засыпал, мучили кошмары, они стонали во сне, просыпались разбитыми, с головной болью. А солнце с утра палило еще жарче, как будто Хорс-Даждьбог тоже с кем-то сражался в небе и метал во врага самые сильные копья-лучи. - Не иначе как команские духи мучают нас, пытаются не пустить дальше, - сказал Радомиру воевода Власт, с наслаждением умываясь речной водой, теплой, как парное молоко. Князь, тоже успевший искупаться, поморщился: голова все еще болела, в висках ломило, будто череп кто-то проламывал изнутри. - Духи сильны лишь с теми, кто перед ними отступает. А мы пойдем дальше, - произнес он негромко, но твердо. И они поехали сквозь зыбкое марево, колышущееся в степи, точно наполовину расплавленное невыносимым зноем. А днем, когда уже приближался полдень, солнце вдруг покрылось мраком. Никто не подозревал, что так может статься, и сперва даже не поняли, что случилось. Просто вдруг стал меркнуть сияющий свет, словно у Солнечного Бога обломился луч-копье. Внезапно стало темнеть, сначала слегка, затем все быстрее и быстрее. Люди, растерявшись, глядели вверх. А там сияющий лик солнца стал гаснуть, как будто его поглощала чья-то непроглядно-черная тень, как простой светильник. Оно становилось все меньше, словно убывающая луна. В небе кипела тяжкая борьба: солнце отчаянно сопротивлялось, стремило во все стороны свои яркие лучи, пытаясь рассеять мрак. Но тот упорно надвигался, проглатывая только что всемогущее светило. И, наконец, солнце скрылось совсем. И среди дня настала жуткая, невероятно черная ночь. В двух шагах стало нельзя ничего различить. Только пылающий огненный обруч еще оставался там, где только что сияло солнце. И в этой непредставимой, невозможной дневной черноте не было даже звезд, что бывают обычной ночью. И звезды, и луна погасли вместе с солнцем. В наступившей тьме кругом послышались голоса обезумевших от ужаса животных. В походе сварожане не встречали никого, думали, что они, а до них команы распугали вокруг все зверье. Но тут оказалось, что степь по-прежнему полна жизни. И ее обитатели, тоже испуганные дневной темнотой, метались, ошалев, и перекликались в темноте совсем не своими голосами. Вдали завыли волки, жутко заухали совы. На реке тревожно закрякали утки, захлопали крыльями невидимые в темноте птицы. Тонко и хрипло взлаивал лис, точно жалуясь Богам. С гулким топотом промчалось стадо каких-то крупных животных. Все живое пришло в смятение, чувствуя, что нарушился привычный порядок. Не меньший ужас испытывали и кони под сварожскими воинами. Привыкшие покоряться своим всадникам, они не ржали, но, замирая на месте, дрожали всем телом. Другие бились в ужасе, пытались удрать, и их с трудом удерживали на месте. В ужасе были и сами воины, глядя в погасшее небо, точно ожидая, что оно сейчас обрушится на землю. Одни призывали Богов, другие бранились, третьи лихорадочно вспоминали заклятья - какие, от какой напасти?.. Кто-то, не выдержав, упал с коня, уткнулся лицом в землю. Темнота не позволяла разглядеть их лиц. Слышались стоны и скрежет зубов. Даже самым храбрым воинам, что не раз без страха сражались с любым врагом, тут становилось не по себе. Что значила их храбрость, вся их сила и боевое умение, когда солнце погасло на небе!.. Князь Радомир глядел, не отрываясь, туда, где скрылось солнце, на оставшийся от него огненный обруч. Понимал, что не надо бы смотреть, но не мог отвести глаз. Пылающее небесное колесо вспыхивало багряными и золотыми огнями, сыпало искры, озарялось языками пламени, пытаясь одолеть мрак. Вот они какие - волшебные огненные цветы, которых никто не видел... Как долго это продолжалось? Должно быть, не очень, а тогда всем казалось, что прошла целая жизнь. Дневная тьма стала рассеиваться так же быстро, как и настала. Сперва один луч солнца прорезал мрак, затем оно вновь кусок за куском отвоевало себе место на небе, вернуло все, что было у него отнято. И вот уже снова огненный щит Даждьбога вспыхнул на небе. Ах, каким же милым показался всем теперь его свет! В нем уже не было того воинственного сверкания, неистового жара, томившего землю. Одержав победу, Солнечный Бог одаривал землю мягким золотистым сиянием, спеша ее успокоить, как мать успокаивает ребенка, увидевшего страшный сон: "Я здесь, все хорошо. Не бойся ничего, ведь я с тобой". Но в первый миг после возвращения света князь Радомир закрыл лицо руками, покачнулся в седле, не видя, как приходят в себя его воины. - Что с тобой, княже? - испуганно склонился над ним боярин Славята. Но Радомир уже отважился, прищурив глаза, посмотреть сквозь ресницы на свои руки, разглядел, как двигаются пальцы, и успокоился. - Ничего... Слава Хорсу, ничего не случилось. Резануло что-то по глазам, и мне на миг показалось, что я ослеп, - шепотом признался он. Славята быстро достал из сумы баклагу с водой, протянул князю. - Вот, промой глаза, и все пройдет. Это ничего, просто не надо было тебе глядеть так долго на огненный венец. - Да, не надо было, - согласился Радомир, все еще чувствуя себя уязвимым, как никогда прежде. Ведь он на какое-то мгновение успел уже решить, что лишился зрения, поглядев на небывалое, не предназначенное человеку небесное зрелище. Даже успел ужаснуться, что будет с ним, если слепота навсегда сделает его беспомощным. И, хоть теперь зрение вернулось к нему, такое потрясение не могло пройти сразу. Тем временем собирались воины, обсуждая, что случилось. Тут уж все были уверены, что скрывшееся солнце предвещает несчастье их походу. - Боги предупреждают нас, они хотят, чтобы мы повернули назад, пока не поздно, - слышался в войске ропот. - Знамения говорят: если мы пойдем дальше, нас ждет тяжкое поражение. Светлый Хорс скорбит о бедах сварожских... Радомир понял: еще немного, и воины усомнятся, нужно ли идти дальше. Но сам он был по-прежнему тверд и готов действовать. И теперь, едва послышался ропот, он сразу же понял что им сказать. Он чувствовал одну из тех судьбоносных минут, когда Боги осеняют человека своим невидимым крылом, и ему под силу совершить что угодно, любой рискованный замысел приносит победу. - Да, светлоликий Хорс скорбит о нас, своих детях - тех, что томятся сейчас в плену, - произнес он звучно, поднявшись на стременах и оглядывая войско. - Да еще о тех, что боятся поспешить на выручку сородичам. Сварожане утратили доблесть своих предков - вот и впрямь беда из бед! Пусть знамения предупреждают нас, но они вовсе не нам сулят гибель. Солнце зашло над всей степью, его видели повсюду. Может, оно предвещает, что так же внезапно затмится и могущество команов? Они сейчас наверняка не меньше нашего ожидают всяческих бед. А мы, как глупые детишки, готовы прятаться под лавку, увидев Буку! При этом сравнении бывшие рядом воины заметно повеселели, кто-то даже засмеялся. Радомир, замечая все, понял, что победил: где люди улыбаются - какой уж страх. И продолжал ковать железо, пока горячо: - Мы уже прошли слишком далеко, чтобы повернуть назад. Разведчики сообщают, что через день-два мы догоним команов. Они идут медленней, потому что гонят большой обоз. Если потребуется, дойдем за ними до самой Светловодной, узнаем, вкусна ли в ней вода! Мы разобьем команов и вернем домой пленных славгородцев, а сами придем с добычей, достойной победителей! Пленные команы станут работать на нас, их табуны - пастись на наших лугах, сокровища степных ханов разделим меж собой. Его обещания раззадорили воинов, многие напирали вперед, теснились, чтобы послушать его вблизи. Глаза у них алчно блестели: воины уже представляли себе, как привезут домой полные сумы сокровищ, пригонят выносливых степных коней и скотину, приведут крепких рабов и послушных рабынь. Больше всего оживились "черные башлыки". Их хан Бура подъехал к Радомиру, восхищенно цокнул языком: - Ай, хорошо, князь, что нас позвал с собой! У команов много богатств, хватит всем. Мы их победим, возьмем добычу - каждый придет втрое, вчетверо богаче, чем был! Князь Радомир недолюбливал союзника, но не подал вида, глядя, как маслянисто блестят его глаза. - Так и будет, обещаю тебе, Бура-хан. Помоги нам одержать победу, и вы все вернетесь с полными сумами золота. Затем, отвернувшись от него, славгородский князь с радостью встретил подъехавших к нему сына, брата, племянников. Все они уже пришли в себя после небесного знамения, и готовы были идти дальше. - Я слышал все, дядя. Мои воины готовы с тобой идти на край света, и я тоже. Распоряжайся сколько угодно, - произнес князь Вышемир, красивый белокурый юноша, похожий на переодетую девушку. Его брат Судислав, более серьезного нрава, лишь тепло протянул руку Радомиру. Турволод, как обычно, заговорил, не понижая голоса, так что его рев слышали все вокруг: - Ловко ты, брат, все расставил по местам! А ведь, признаюсь, и мне стало не по себе, когда погасло солнце. Показалось, что это навсегда. У меня даже мурашки по коже пробежали, - чистосердечно признался Турволод. Не боявшийся никого на свете витязь не стыдился теперь признаться в своем страхе. А княжич Бронислав молчаливо ткнулся головой в плечо отца, обтянутое кольчугой, подобной чешуе крупной рыбы. - Когда стемнело, мой Белоног взбрыкнул и чуть не понес. Но мне удалось справиться с ним, - сказал он отцу. Тот улыбнулся, встретив взгляд синих, как у Сияны, глаз юноши под стальным сводом шлема. - Самое главное - что мы с вами заодно, как пальцы на одной руке. Постараемся же принести победу! Только боярин Славята грустно улыбался, наблюдая за княжеской семьей. Видя, как князь Радомир преодолел овладевшее было войском смятение, его бывший наставник этому не радовался. Он, как никто другой, знал сильные стороны каждого из княжеского рода, но так же знал и недостатки каждого. "Ну что стоило вам подождать с походом до ранней весны, когда команские кони ослабеют от бескормицы после зимы? Именно так ходили в степь Бронислав Великий и другие победоносные князья. Нынешний полон потеряли бы, но зато, действуя наверняка, обезопасили бы свои земли впредь. Так нет, выступили самым жарким летом, когда горло пересыхает от зноя... Эх, что же с вами делать, если вы даже знамений небесных не слушаете? Остается только идти с вами заодно и разделить вашу судьбу. Лучше погибнуть, чем дожить до вашего поражения..." И снова впереди расстилалась та же просторная степь. Лишь иногда поднимались кверху холмы, похожие на шлем воина, округлый с боков и остроконечный сверху. Тут были и настоящие холмы, и давно поросшие травой курганы неведомо каких давних времен. Никто уж и не слышал даже в песне, кем и в честь каких сражений были они воздвигнуты, над чьим погребальным костром. В небе, таком же голубом и высоком, как прежде, кружили на распластанных крыльях орлы. Иногда вдали пробегал какой-нибудь зверь, но сварожане не пускались за ним в погоню. Их дичью были команы, до которых, судя по следам, оставалось все меньше пути. Следы копыт и колес на траве, оброненные в спешке ненужные вещи попадались все чаще. Преследователями овладел азарт, как у гончих псов, поднявших зверя. Степь, открытая широкая степь - целое травяное море, а холмы - точно волны в нем. Кони на скаку прихватывали пучок травы, жевали, не замедляя бег. Растоптанные копытами травы источали горько-сладкий запах, как при сенокосе. В траве кивали лиловые колокольчики, белые любавки. Куда ни взгляни - пышное буйство разнотравия. Только то тут, то там среди зелени поднимались пышные метелки ковылей. Ковыль - трава печали, он вырастает там, где некогда кипела сеча, лилась кровь. Где некогда ушли в землю павшие воины, там вырастает эта трава, не годная в пищу ни одному животному. Ее длинные белые волокна, похожие на седые волосы, колышущиеся на ветру - в самом деле седина Матери-Земли по своим погибшим детям. И сейчас ковыль наводил грусть на сварожан. Сколько же мест поросли седым ковылем, сколько отмечены вековой скорбью! Много раз сражались сварожьи внуки со степными племенами в этих краях задолго до них, и, может статься, будут и после. Не добегая до холмистой гряды, потерялась в степи вконец обмелевшая речка Милея. Здесь набрали побольше воды про запас. - Ничего, дальше в степи будут еще реки, - заметил разведчик Лисохвост, посмеиваясь над тем, как воины готовы вычерпать всю воду вместе с придонным илом. - Много ты понимаешь! - огрызнулся на него Клен. - Там чужие реки, а здесь еще наша. Родная, славгородская вода. Здесь, у русла Милеи, сварожанам явилось еще одно памятное знамение. Легкий ветерок, лениво качавший высокие травы, вдруг стал набирать силу. Он пронзительно засвистел и стал закручиваться по своей оси, превращаясь в небольшой смерч. И в этом смерче над верхушками трав поднялась призрачная фигура. Некто серый, будто соткавшийся из пыли, длинный и тощий, он кружился в смерче, простирая костлявые руки, как будто молил сварожан о чем-то. Лицо у него было изможденное, как у человека, долго томившегося в плену, волосы, длинные и белые, напоминали седые метелки ковыля. Сквозь свист ветра существо заунывно простонало: "Не ходи туда! Не ходи туда!" Все продолжалось не дольше нескольких мгновений. Призрак развеялся так же скоро, как появился. Улегся смерч, даже не повредив травы. Но все вокруг - и князь Радомир, его родичи и соратники, и простые воины, видели и слышали все. - Что это за диво небывалое? - спросил воевода Острозор, у которого в ушах еще стоял жуткий и скорбный вопль. - И впрямь диво, - боярин Славята за эти дни, казалось, постарел на десять лет, а теперь и вовсе выглядел потухшим, словно утратил последнюю надежду. - Говорят, духи кличут, предвещая беду. Обычно им не шибко много дела до человека. Но они знают больше нашего, и порой предупреждают. - Не поворачивать же назад, когда мы почти у цели! - перебил его князь Радомир. - Быть может, это команские духи пытаются нас запугать, им только и надо, чтобы мы повернули назад. Однако лицо и голос его бывшего наставника были исполнены скорби не меньше, чем у существа, явившегося в пыльном вихре. - Нет, княже, то был не команский дух. Он ведь к нам тянул руки, нас предупреждал не ходить дальше... Радомир склонил голову. Ему и самому стало думаться неладное, и на сердце было тяжело, но он не собирался поворачивать обратно. Слишком долго зашли они, чтобы вернуться на посмешище Сварожьим Землям. Погладил шею своего Месяца, горячую под лохматой гривой. - Вперед! Лучше погибнуть с честью, чем жить в плену!.. Эй, кто из вас знает песнь о реках степных? Выехал вперед высокий черноволосый дружинник, завел сильным голосом старинную песнь, так что услышали во всем войске: - Жил в незапамятные времена витязь и чародей Полдень. Была у него красавица-жена Данатра да двое детей малых - сынок Светловой чуть побольше, а дочка Искра совсем маленькая. Да раз набежало на них степное воинство, будто тучи черных мух. Долго бился с ними Полдень, и жена ему помогала. Одних сразили копьем светозарным, самим Хорсом подаренным, других чарами неодолимыми. И огонь, и воду призывал на них Полдень, зверей полевых и лесных, и вихрь летучий. Да не одолел всех. Повергли Полдня враги, связали по рукам и ногам, а солнечное копье его не далось им в руки, истаяло и вернулось к Хорсу. Взяли в плен и Данатру с детьми, а Полдня враги продали чужеземцам. Те сели на корабль и вышли с пленниками в море. Понял Полдень, что не судьба ему вернуться домой, и произнес: "Пусть море поглотит нечестивцев со мной вместе! Я готов умереть, но не жить рабом". Услышал его Морской Хозяин, поднял тут же бурю и увлек корабль на дно. А Полдень, утонув, стал ближним боярином у Морского Хозяина, в тереме его поселился. Жену же его Данатру с малыми детьми враги повели по степи, жаркой и совсем тогда безводной. И не выдержали дети долгого пути. Сперва, там, где сейчас яргородские земли, умерла крошка Искра, а затем, на границе степи и леса, и мальчик Светловой. А там, где похоронили их, в безводной степи вдруг забили ключи, побежали реки. Их мать Данатра долго плакала по своим детям, и ее слезы не впитывались в землю, а оставались течь, соединялись в широкую бурную реку. Когда стала та река большой, Данатра вырвалась из рук врагов и прыгнула в реку. Сделалась ее госпожой, русалкой, и устремилась к морю, почувствовав, где муж ее. Враги набросали камней, преграждая ей путь, но Данатра их разбросала и бросилась дальше к морю, навстречу любимому мужу. Так появились реки в безводной степи. Голос певца звучал звонко и сильно, и казалось - это сама степь поет, обретя речь. Воины заслушались, затаив дыхание. Если кто и слышал более искусное исполнение, то вряд ли встречал более выразительное. У некоторых на глазах выступили слезы. Сам князь Радомир в благодарность отцепил от своего плаща золотую застежку в виде скачущей лошади. - Возьми! Я не слышал еще, чтобы так хорошо пел воин. Пусть эта вещь принесет тебе удачу в бою. Воин - он был из Зверина, из дружины князя Вышемира, - поблагодарил за подарок и вернулся на свое место. А князь Радомир только сейчас заметил, за песней и разговором, что войско уже миновало холмистую гряду, отмечавшую границу его владений. Теперь впереди лежала уже команская степь, чужая для любого сварожанина. С виду вроде бы та же - так же ветер колышет сочные травы, то же высокое небо, - но это уже вражеская земля. Хоть и знали, куда идут, ища команов, но тут сделалось не по себе. Оторвались от своих корней, от своих, сварожских чуров-покровителей - полагайтесь теперь только на себя... Обернулся князь Радомир назад, желая в последний раз поглядеть на родную землю. И не увидел ее за холмом, похожим на шлем великана, что закрыл окоем. Казалось, будто очень далеко осталась его Славгородщина: зреющие нивы, города и села, Сияна, дети. Даже отрады для глаз не оставалось Радомиру, некуда было оглядываться. Тоска больно сжала его сердце. Сквозь стиснутые зубы у него вырвался стон: - Вот уже и за холмом остались Сварожские Земли!..