Песнь степей

Сварожское воинство настигло команов на утренней заре, когда вся степь была еще залита нежным розовым сиянием. Остановившись здесь на ночлег, степняки едва успели проснуться, когда сварожане налетели на них, точно быстрокрылые ястребы. По становищу метались ошалевшие люди, прыгали на коней, наспех облачались в доспехи из стеганого войлока и бычьей кожи. Загородившись обозными телегами, команы готовились обороняться. Но сварожане разметали эту преграду, и началась сеча, бурная, но скорая. Рубясь заодно со своими дружинниками, князь Радомир краем глаза успевал замечать то золоченый шлем брата, как всегда дравшегося там, где жарче всего, то молодых племянников во главе их дружин. Они тоже теснили команов, вместе с "черными башлыками", неистово рвущимися за обещанной богатой добычей. У Радомира потеплело на душе при виде успеха своих родичей. Сам продолжая рубиться с противниками, он увидел поблизости сына: того теснил плотный, коренастый коман на мышастом коне. Он схватил аркан, собираясь захватить княжича. Радомир хотел крикнуть, предупредить сына. Но тот и сам увидел опасность. Метнувшись вбок, уклонился от аркана, а затем, вздыбив коня, сверху вниз ударил мечом по голове врага. И лишь когда тот глухо ухнул и обмяк в седле, а по мечу побежали струйки крови, Бронислав осознал, что все происходит наяву, не в учебном бою, где он много раз отрабатывал приемы. "Я убил человека!" - подумал юноша, побледнев как смерть. - Так держать, сынок! - донесся до него голос отца, который защищался сразу от двух наседавших на него команов. Опомнившись, Бронислав перехватил меч покрепче и бросился на помощь отцу. В этом бою впервые столкнулся с настоящим врагом и Ждан из Веселого Дола. Сделавшись княжеским конюшим, он оказался в ближнем окружении князя, и вместе с ним окунулся теперь в самую гущу сражения. Метнув на скаку несколько стрел и даже не заметив, поразили ли они хоть кого, Ждан взялся за копье. Увидев несущегося на него команского всадника, ударил копьем тому под ребра - такой удар успели показать княжеские дружинники. Удар был такой силы, что у Ждана чуть не отнялись руки - тяжел оказался пронзенный копьем враг! Но только на мгновение: тело комана, покачнувшись, завалилось наземь, копье освободилось, и Ждан поспешил догнать своих. Когда тебя окружают враги, некогда думать о том, каким способом от них защищаться. - Это вам за Веселый Дол! Это за рану брата! Это за Купаву, за пропавших друзей моих! - твердил Ждан, продолжая колоть своим копьем. Он разглядел, как позади обозных телег мечутся люди. На многих из них были оковы, и он угадал, что это пленники, быть может, и его односельчане тоже. Их вид прибавил сил и отваги бывшему смерду, и он бился отчаянней иных опытных воинов. Как только сварожане, смяв сопротивление, ворвались в команский лагерь, Ждан птицей слетел с коня и замер, разглядывая пленных. В изможденных грязных людях в грязной одежде, скованных цепями, трудно было узнать тех, кем они были прежде. Народу тут оказалось несколько сотен. Не один Веселый Дол разорили по пути команы. Цепи и общий затравленный вид сделали всех пленных одинаковыми, и Ждан не сразу смог разглядеть своих. - Ждан! Жданко, ты ли это? Да ты что, нас не узнаешь, что ли? - два полуголых живых скелета, все в багровых рубцах от плетей, поднялись, протягивая скованные руки. - Мы ж выросли вместе! - Бортник! Лебедь! - Ждан принялся оглядываться, ища в войске кузнеца, чтобы снял с них цепи. - Нашлись! Живые! Все-таки отбили мы вас!.. Он, хохоча и плача, бросился обнимать грязных, изможденных пленников. Уж потом, немного успокоившись, стал разглядывать остальных веселодольцев, мужчин и женщин. - А где... - начал было, находя не всех. Лебедь, с багровым шрамом через все лицо, едва напоминавший прежнего белокурого смеющегося красавца, печально склонил голову. - Бояна больше нет... Его ранили в ногу, сперва показалось - неопасно, но рана воспалилась, у него началась лихорадка и бред. Мы прятали его в своей телеге, но позавчера команы его нашли и убили. И нас избили за то, что не хотели его отдать. Ждан тоже тяжело вздохнул. - Пусть его душа радуется в Ирие!.. - он снова стал приглядываться к пленникам. - Но где же... Пронзительный женский вопль прервал его. От поваленного команского шатра бежала Млава, жена Жданова брата. Без цепей, в команской одежде, куда меньше изменилась, чем прочие пленники, даже почти не осунулась. Подбежав к деверю, она ткнулась ему в ноги, выла и скулила, как побитая собака. - Что? Что случилось, Млава? - спрашивал Ждан, не понимая. - Живая же... Освободили тебя. Вернешься домой. Колыван жив, только ранен. - Он меня теперь не примет, - глухо всхлипывала молодая женщина. - Меня сразу команский сотник для себя купил, забрал из полона в свой шатер. А я терпела, боялась, что иначе хуже будет. Вот Купава не смогла терпеть. В первую же ночь, как ее забрал один воин, она кричала на все становище. Боролась, отталкивала его, так что он разозлился и задушил ее. А я смогла... У Ждана опустились руки, в глазах потемнело, как будто опять померкло солнце. Значит, и Купавы больше нет!.. А он-то шел сюда больше всего затем, чтобы выручить ее. Надеялся ее найти... Он поглядел поверх головы рыдающей Млавы. - Собирайся домой, Млава. Я о тебе ничего не скажу, а ты как знаешь - признайся мужу или скрой... Он отошел в сторону, ссутулившись и не замечая ликования победителей. Зато остальное сварожское воинство шумно ликовало, гордясь первой одержанной победой. Теперь уже самих команов, кто не погиб и не убежал, заковали их собственными цепями. Иные из сварожан уже мчали по степи команских девушек. Обоз был в считанные мгновения перевернут вверх дном. Здесь было все, что кочевники награбили за много лет властвования над степью: золото и серебро, драгоценные каменья, оружие, узорчатые ткани, шелка и аксамиты, ценные меха. Не иначе как основная казна хана Атрака хранилась тут! Не только жадные до чужого добра "черные башлыки", но и многие сварожские воины ошалели от обилия сокровищ. Хватали то одно, то другое, увешивались драгоценностями сами, туго набивали в походные сумы, привязывали к седлу, громоздя целые тюки, и все равно не могли растащить всего. Никогда, ни в каких песнях не пелось о таких баснословных богатствах! Князь Радомир с гордой улыбкой победителя глядел, как его воины бросают в дорожную пыль драгоценности из команских сундуков, видя, что все не увезти. И его тоже охватила лихая, отчаянная удаль, захотелось показать войску свою щедрость. - Все, все берите, доблестные витязи мои! - крикнул он, подъезжая к оживленно толпившимся воинам. - Это все ваше, вы заслужили потом и кровью своей. Мне дорога лишь слава победы нашей! Ему принесли команское знамя - багряное на серебряном древке, с окрашенным в красный цвет конским хвостом. Князь залюбовался почетным трофеем. - Его я привезу в Славгород, - произнес он звучно, чтобы слышали вокруг, точно складывал зачин для новой песни. - Пусть повсюду знают, что род Драгомира не позволит разорять свои владения. Мы за свои обиды платим сразу и сполна. Ястребы из гнезда нашего не дают себя заклевать ни орлу, ни соколу, а уж тем более - стае черного воронья. Не меньше князя ликовали и воины его в этот день. Разъезжая взад и вперед, трубили победу на всю степь в длинные турьи рога, били в походные барабаны с такой силой, что кожа на барабанах лопалась и обручи трещали. Победа и необыкновенная добыча пьянила их крепче хмельного меда. Кипя еще нерастраченными силами, сварожане бросали, как ненужную ветошь, взятые у команов богатства, пресытившись их избыточностью. Один воин подложил под седло коню отрез аксамитовой ткани. Другой зачерпнул золотым кубком воды из степной речки, отпил глоток, да и бросил кубок в воду. - Наша-то вода, хоть из глиняной чашки, да вкусней команской! Найдя брод через речку Плачею, мостили его иноземными тканями, богатыми одеждами, драгоценными мехами, так что можно стало по ним проезжать, точно посуху. На всю степь воины кричали, повторяя слова князя Радомира: - От Данатры до Светловодной измерим степь! До самого Полуденного Моря очистим ее от команов! Бывшим команским пленникам тоже выделили долю захваченных богатств, достаточную, чтобы восстановить Веселый Дол и другие разоренные села. Они тотчас собрались ехать назад, не желая задерживаться в степи лишнего часа. Здесь Ждан попрощался со вновь обретенными земляками. Друзья его сперва хотели остаться в войске, но их не взяли. Слишком слабы сейчас были они после плена, да и дома не хватало рабочих рук. - Ты вернешься домой, Ждан? - спросила Млава, благодарная, что он понял ее судьбу. Он пожал плечами, задумавшись, чего же, в самом деле, ему хочется. За время, проведенное в походе, он освоился в княжеской дружине, справлялся покуда и с хлопотной должностью княжеского конюшего. Раз Купавы больше нет, надо ли ему возвращаться домой? О родителях позаботятся Колыван с Млавой. По крайней мере, теперь он был рад, что не надо возвращаться сейчас же. Может быть, потом, когда рана отболит... - Пока не знаю, - сказал, как есть. Освобожденные пленники уехали, а сварожское воинство осталось торжествовать победу. Князя Радомира и его воевод все же насторожило, что в становище не было ни хана Атрака, ни хана Тургута, его самых опасных врагов. Пока они живы и на свободе, рано радоваться. Захваченные команы клялись, что оба хана уехали далеко вперед. Но Радомир собирался на следующий же день идти дальше, и не думал, что скитающиеся где-то разоренные ханы смогут так быстро что-то предпринять. Он был уверен, что они еще не знают о его походе, иначе не оставили бы обоз со своими сокровищами позади. Позвав после сражения боярина Славяту, князь ласково упрекнул его: - Что же ты все предостерегал меня, запугивал своими приметами? Гляди, как хорошо мы начали! Но старик в ответ грустно улыбнулся: - Никто не желает сильней меня, княже, чтобы поход наш продолжался так же счастливо, как начался. Радомир крепко обнял его. Сейчас ему хотелось всех видеть счастливыми. - Перестань, Славята. Я все равно тебе благодарен, хоть ты и вечно ворчишь на меня. Садись отдыхать, радуйся вместе с нами первой победе. - Слишком легко досталась нам эта победа, - одними губами прошептал Славята. - Боюсь, вскружит иным буйные головы... Вечером победители пировали в захваченном команском становище. Положив седло на землю, сидел на нем князь Радомир величавее, чем в княжеском кресле у себя во дворце. У его ног лежало, блестя серебром и аксамитом, команское знамя. Здесь же рядом сидели и брат его, князь Турволод, и племянники - Судислав и Вышемир. Эта битва, где они умело командовали своими полками, доказала ратную пригодность молодых князей. Теперь они становились вровень со своими дядьями, и на пиру восхваляли всех четверых. Хотя благородным сердцам юношей чуждо было тщеславие, но они еще больше старших гордились заслуженной славой. Над их головами ветер развевал знамена с золотым грифоном, знаком рода Драгомира. - Глядите, как высоко взлетел род Драгомиричей! - говорили воины, поздравляя своих предводителей. Князь Радомир, подняв чашу вина, тоже из команских запасов, густого, сладкого, как нектар, алого, точно жидкий яхонт, произнес в ответ: - Поднимем кубки за то, что внуки и правнуки Драгомировы не только сильны, но и преданны, и по первому знаку становятся воедино! Четыре солнца поднялись над степью - Радомир, Турволод, Судислав, Вышемир. Сына, сидевшего рядом с ним, не назвал, так как тот был пока под его рукой. Тот так и понял, после своего первого боя чувствуя лишь усталость. Но князь Судислав уточнил за себя с братом: - Благодарю тебя, дядя. Нам пока еще далековато до солнц, мы лучше будем месяцами. - Тоже хорошо, - согласился Радомир. - Тем более что молодой месяц только еще идет к своей вершине - светлому полнолунию. А солнцу, раз уж поднялось на вершину неба, остается двигаться лишь к закату... Но он, упоенный победой, не вспомнил в ту минуту, как тьма вдруг поглотила солнце на пути сюда. Да и никто о том не подумал. Сварожане торжествовали победу. Певец настроил гусли, завел песню о князе Драгомире Градиславиче, предке сегодняшних героев, вожде не всегда счастливом, но доблестном и могучем, бывшем достойным противником самому Брониславу Великому. Лестно было вспомнить Драгомиричам, из какого рода происходят, а воинам их - за вождями из какого рода следуют они. До середины ночи пировали победители в захваченном команском становище. Звенели чаши, звенели и струны, далеко по степи разносились сварожские песни. Вспоминали о подвигах прежних витязей и князей, и вовсе старинные басни, дошедшие с неведомо каких древних времен. Славили сегодняшних победителей, каждому желали счастья на много лет. Припоминали подробности битвы, делились будущими замыслами. Первая победа и богатая добыча раззадорили во всех желание идти дальше. И князья, и дружины их уверились, что им под силу все. К князю Радомиру подсел предводитель "черных башлыков", Бура-хан. Накинув себе на плечи шитую золотом ткань, унизав все пальцы золотыми кольцами, он в свете костра блестел масляными глазами и умильно улыбался. - Ай, хорошо, князь Радомир, идти с тобой заодно! Ты не только храбр и удачлив в бою, но и обещания свои всегда выполняешь! - Выполняю, - с важным видом кивнул Радомир. - Запомни, и воинам своим передай: сегодняшний день - лишь начало. Когда мы пройдем степь до края, вы соберете столько богатств, сколько хватит повозок все отвезти домой. А мне достаточно чести и славы нашей! - Вперед! До Светловодной и дальше, до самого Полуденного моря! - воскликнул воевода Радим. Он был ранен в утренней битвы, сидел с рукой на перевязи, но рана не охладила военачальнику пыла. Это пожелание оживленно поддержали и прочие дружинники. Затем все голоса перекрыл бычий рев князя Турволода: - До самых Полуденных Гор прогоним команов! Степь будет нашей! И, не зная, как еще выразить свои чувства, выплеснул себе прямо на голову огромную корчагу светлого вина. Вскочив на ноги, он возвышался у костра, весь мокрый, с его непокорных кудрей и рыжей бороды стекали капли вина. Турволод расхохотался во весь голос, и воины смеялись вместе с ним. Обняв за плечи сына, сидевшего возле него, Радомир проговорил тихо, так что никто не слышал, кроме них двоих: - Вот ты и побывал в первом сражении, сын мой. Я тобой горжусь! У тебя сердце настоящего мужчины, а недостаток опыта ты заменяешь умом и ловкостью. Сегодня и твоя победа, мой Бронислав! Юноша молча уткнулся лбом в грудь отцу. - Я мало что сделал в этой битве, и не чувствую себя героем. Битва совсем не такая, как я думал. Если я что сделал, то с перепугу, да когда показалось, что тебе грозит опасность. Славгородский князь крепко прижал к себе старшего сына и поцеловал его в еще гладкую щеку. - Ты так похож на свою замечательную мать, Бронислав! У тебя ее мягкое, любящее и отважное сердце, готовое на все ради тех, кого любит. Сперва на войне всем бывает тяжело. Так и должно быть. Лишь немногие, - он выразительно взглянул на брата, - выковываются в кузнице Перуна нарочно ради жарких битв. Остальным приходится самим закалять свою душу. Со временем придет и решимость, и радость победы. Ты и так отлично начал, сын мой. - Правда? - юноша повернул голову, глядя в глаза отцу. - А я все время думал, что чувствую неправильно, не как должен мыслить верный сварожанин. Я согласен, что мы обязаны отомстить команам за то, что они творят на нашей земле. Но мне жаль, что это родичи Наили, ее народ. Лучше бы ей не быть дочерью команского хана! Я не хочу, чтобы ее кто-нибудь захватил в плен и сделал рабыней. Для меня пока что отец ее и прочие команы отдельно, а она - отдельно. Признавшись, Бронислав все-таки боялся, что отец разозлится на него. Но, к его удивлению, славгородский князь одобрительно похлопал его по плечу. - Что ж делать теперь... Как бы там ни было, наша совесть чиста. Атрак нас обманул, а не мы его. Если мы их одолеем, я прикажу никому не трогать ханскую дочь, как твою невесту. - Я спрошу ее, а там пусть решает сама, - проговорил юноша, успокаиваясь. Он чувствовал себя усталым после похода, и битвы, и долгого, заполненного впечатлениями дня. Убаюканный теплом костра, княжич лег прямо на землю и уснул, положив седло под голову. Даже продолжавшееся ликование победителей не тревожило его сна. Радомир полюбовался спящим сыном и укрыл его своим плащом. "Вот настоящая порода древних воинственных князей, что в походах не боятся спать на голой земле, с седлом вместо подушки, и питаться вяленой кониной и звериной, наравне с простыми воинами! Еще крепки Сварожьи Земли, не остыла кровь у рода Драгомира, есть еще кому постоять за родной край!" - думал Радомир, преисполненный гордости. Одержанная победа вдохновляла его, и строки будущей песни стали складываться еще во время битвы, ее образы бродили в воображении весь день. Нет, о нынешнем походе пока рано слагать песни. Их будущие подвиги еще впереди, они затмят сегодняшний день, как луна звезду. Нужна была красивая и героическая песнь, вершина мужества и жертвенности; и она уже теснилась в его груди. Поднявшись, как на крыльях, он завел песню, сперва негромко, вполголоса нанизывая слова, как бусы в ожерелье, под тихое рокотание лютни. Затем мелодия ожила, лютня зазвенела на разные лады, и слова песни складывались сами собой, горячие и волнующие, так что пирующие волны заслушались: "Зашумели дубравы дремучие, закачались горы каменные, - то из-за облаков ринулись небесные всадники, внуки Стрибоговы, на крылатых конях. Выхватили они луки покатые, пускали стрелы серебряные в крылатых змеев, сыновей Ящера. Давно уж те змеи нарушили заветы Богов, из влажного своего дома в светлое небо поднялись, на черных крылах повсюду витали, огнем и ядом сверху прыскали. Ополчились против них небесные всадники, десять сияющих братьев на облачных конях с лебедиными крыльями. Ринулись они быстрыми соколами на огненных змеев, долго с ними бились. Разили небесные всадники врага серебряными стрелами: поразит в голову - голова у змея вон, ударит в крыло - змей на землю упадет, простым червем станет. А змей коснется огненным пальцем - и голова назад прирастет, коснется крыла - и оно прирастет. Кусали змеи ядовитыми зубами, хлестали крыльями, плевались огнем. Кровавыми ранами покрылись небесные всадники, почернели от копоти небесные кони. А змеи меж тем своим огненным дыханием вскипятили море, и заволокло всю землю горячим паром, не видно стало ни зги. И потеряли врага небесные всадники, потерялись и сами, не видя ничего во мгле, не могли найти дороги. Тогда сквозь пар и облака сверкнула на полунощной стороне неба светлая звездочка и замерла так, указывая путь. То единственная сестра небесных всадников высоко подняла свой хрустальный венец, призывая милых братьев. Они поспешили к сестре, та залечила им раны и рассеяла перед ними мглу. Тогда, с новыми силами, заново бросились небесные всадники на змеев огненных, и в новом жестоком бою погибли и те, и другие. Под серебряными небесными стрелами погиб почти весь род Ящера. Лишь немногие спаслись, скрывшись под землю, и долго потом не смели явиться под всевидящий взор Хорса. Но и небесные братья-всадники со своими крылатыми конями пали все в неравном бою, израненные, обожженные. Боги их подняли на звездное небо. Теперь они, вновь сияющие, как прежде, каждую ночь скачут по небу на своих конях. А их светлая сестра в хрустальном венце осталась на своем месте Путеводной Звездой, и до сих пор указывает странникам правильный путь. Так и для всех после смерти Боги определяют ту судьбу, какой каждый заслужил." Долгой была его песнь, исполненная то ярости битвы, то светлой скорби. После нее Радомиру сильно хотелось пить, и он, почувствовав, как кто-то вкладывает ему в руку чашу, сперва взял, а потом уж оглянулся. В чаше была ключевая вода, а протягивал ее боярин Славята. - Спасибо тебе! - произнес князь, с наслаждением осушив чашу. - Что, понравилась ли тебе песня моя? Ведь это ты когда-то научил меня налаживать струны на лютне, чтобы она пела, как живая, а не визжала кошкой, которую тянут за хвост. - Дар песен я тебе подарить не мог, его, конечно, послали Боги, - но по лицу и голосу старика заметно было, что он доволен благодарностью бывшего воспитанника. - Главное только - не путать песни с жизнью, а тем более с настоящей войной! Это пиршество... Самые опасные враги на свободе, что-то замышляют. Не слишком ли ты беспечен? Радомир оглядел своих воинов. Многие из них, утомившись шумным пиршеством, уже укладывались спать, прямо на месте или в команских шатрах. Поодаль в отблесках костра виднелись фигуры часовых, опиравшихся на копья. В поле паслись кони, не подавая никакой тревоги. Только речка Плачея тихо журчала в темноте. - Воины, конечно, немного распоясались. Но ведь им тоже отдохнуть надо после такого тяжелого похода. Они заслужили. И мы не собираемся здесь задерживаться. Завтра пойдем дальше от этой Плачеи или Стонеи, как там ее зовут. - Вот-вот! Не раз, видно, на ее берегах уже кипели сражения, и люди оплакивали своих близких, - Славята зябко поежился. - Не стала бы она и для нас рекой плача... - Не допустим! - Радомир взял из груды взятой добычи зимний плащ с воротником из черного бобра, накинул старику на плечи. - Погрейся, Славята. От реки тянет холодом, и тебя знобит. Тяжело тебе, как прежде, ходить в походы наравне с молодыми, вот и чудится неладное все время. Постарайся уснуть, не тревожься ни о чем. С этими словами князь скрылся в темноте, собираясь обойти лагерь. А старый боярин с досадой ударил костлявым кулаком по поле мехового плаща. - Ты думаешь, Радомир, что я от старости выжил из ума, и мне "чудится неладное"? Рано ты песни петь вздумал, как бы кошечка тебя со всем выводком не съела... Долго тянулся пир, и уже крупные яркие звезды щедро усеяли черный аксамит ночи, когда возле гаснущих костров стихли последние голоса. По небу серебряными искрами промчались небесные всадники. Взошел гаснущий, усталый месяц. Пролилось белой полосой молоко из сосцов небесной коровы. Вышла из-за облаков, ярко сияя, Путеводная Звезда. А в становище тишину нарушал лишь храп крепко спящих людей и да невнятное бормотание, если вдруг кто заговорит во сне. У входа в становище Радомир встретился с братом. Тот тоже перед сном решил проверить, все ли спокойно. Узнав друг друга в темноте, они крепко обнялись. - Спасибо, что ты со мной, братец, - произнес Радомир с чувством. - С тобой я вдесятеро сильней, чем был бы один. Едва я что задумаю - ты уже исполняешь. Только я вас позвал на войну - у тебя уже оседланы кони, и дружина готова идти в бой. - Будто меня надо особенно призывать! - приглушенно расхохотался князь Турволод. - И чего мне готовиться, когда мы тоже со степью рядом живем, и мои воины боровицкие все повадки команов знают не понаслышке? С тобою заодно мы всегда готовы идти вперед, - но тут он устало зевнул, вопреки преувеличенной бодрости своих слов. - Пока что тебе нужно только идти спать. Да и мне тоже, - засмеялся Радомир, сладко потягиваясь. Сменив часовых, он прошел в оставленный для него роскошный шатер команского военачальника, улегся на постель, не раздеваясь, и сразу заснул крепким сном победителя. А поутру вся степь огласилась громким скрипом несмазаных телег, похожим на клич лебединой стаи, и многоголосым воплем тысяч человеческих глоток. Подобно морскому приливу, этот невыносимый, режущий сердце крик накатывался все выше, все сильней. Выбежав из шатра, князь Радомир вскочил на коня, и в немой, бессильной ярости смотрел вдаль. Там, со всех четырех сторон, приближались, застя свет, конные орды команские. С громким плеском они переходили Плачею, отрезая сварожан от воды. В какую сторону ни взгляни, до самого окоема от них почернела степь. Сварожане, строившиеся к битве, сперва не верили своим глазам, осеняли себя солнечным колесом, надеясь, что наваждение рассеется. - Держать строй! - крикнул Радомир, повторили другие князья и воеводы. Плотно сомкнув свои червленого цвета удлиненные щиты, выстраивались на круговую оборону полки славгородские, боровицкие, дубравнинские, зверинские, готовясь в отчаянной борьбе проложить себе путь к свободе. Точно черные тучи, несущие град, с неистовым ревом накатывались на них команы. "Вот тебе и четыре солнца!.. Вот она - тьма, пришедшая их затмить!" - подумал Радомир, глядя поверх голов заполонивших степь команов, будто хотел за ними разглядеть хоть какой-то привет от родной земли. Но напрасно! Далеко за холмом остались Сварожские Земли...